Нахождение пути

Sergei Toroptsev. Li BoЕсть путь. «Если в «ином» мире время замедляется или вовсе останавливается, исчезает, то тогда должно исчезать и пространство, функцией которого время является». [1] Но пространство не исчезает. «Каким же образом» тогда «воспринимать левитацию поэта в Занебесье, где он парит либо в одиночестве, либо с бессмертными его обитателями, достигает «восьми полюсов», обретает гигантские размеры, то есть непривычную для землянина, но всё же форму? Не есть ли «инобытие» — виртуальная субъективность, существующая как продукт особо развитого «высшего разума»? Не внеположного, условно говоря, «Бога», а адепта, прошедшего через этапы созревания сознания и потому достойного этого?» [2] Из этих вопросов следует, что люди, пожизненно пребывающие в состоянии временного морока, не могут описывать опыт «без-временья» иначе как через оборачивание на него опыта времени — «виртуальную реальность», «религиозный транс» или «творческий полёт». Однако мир, о полётах в котором говорит поэт, физический и находится здесь. Достигается он простым выходом из времени, пусть через обучение специальным упражнениям. Не входом в транс, а выходом из транса: «Только и знаю: вот утро, вот вечер, / Но различать я не стану часов». [3] Поэт собирается наблюдать пространственные явления, но обещает при этом не поддаваться гипнозу их движения. Комментатор, однако, говорит прямо противоположное, исходя из общих предпосылок с поэтом: «Довольно теперь отличать утро от вечера, точное время уже не интересно…» — время вообще неинтересно как не истина — «Поэт весь отдаётся зовам неба… и достигает этой небообозримой, абсолютной свободы, устремляясь в транс своего духа и воли». [4] Как только человек выходит из под власти метронома Луны, маятника Солнца и бубнящих мета-нарративов, утверждающих, кроме прочего, что время есть, поэт обретает, в любом случае видит свой физический, пространственный, реальный путь, открытие которого переживается им как полёт и парение. При этом человек, избавившийся от гипноза времени, никуда не исчезает. Он остаётся в этом мире, хотя не всегда выходит на связь: «пространство, в котором обитают сяни», то есть те, кто ушёл от времени, «можно представить себе в виде ступенчатой конструкции, не отгороженной глухо от нижних земных пределов, куда они являются, обретая былые завершённые формы для общения с землянами, ещё не постигшими совершенства восприятия». [5] Другими словами, поэт, избавившийся от времени, может пребывать в разных состояниях, – «вместе с временем» или «без времени» — а может быть, и каких-то ещё: «Вероятно, на верхних уровнях стабильность форм отсутствует, размеры обитающих там существ не зафиксированы и могут при необходимости сжиматься или бесконечно увеличиваться». [6] Но он меряет теперь свою жизнь не формальными единицами, благодаря применению которых все ровесники равны друг другу, а свершениями. Избавившись от времени, то есть от морока вызванного движением, он сам причащается этому движению и становится подобен небесному телу.

[1] Сергей Торопцев. Ли Бо: земная судьба небожителя. Москва. Молодая гвардия. 2014. Страница 162-я.

[2] Здесь же.

[3] Сыкун Ту, цитата. — Здесь же, страница 162-я.

[4] В.М. Алексеев, цитата. — Здесь же.

[5] Здесь же, страница 163-я.

[6] Здесь же.

Она вертится, но времени нет

Sergei Toroptsev. Li BoВремени нет. Есть транс, в который человек впадает в результате созерцания ритмично перемещающихся и вращающихся пространств. Перемещаются, конечно, важные пространства, – Солнце, Земля, Луна, Звёзды — но своим перемещением они ничего нам не сообщают, кроме того, что переместились. Однако выход кого-либо из времени люди, в нём пребывающие от начала до конца жизни, понимают именно как транс, хотя представление о том, что время – морок, давнее: «время – это замкнутая сфера, имеющая некие пространственные пределы, за границей которых его действие ослабевает или вовсе прекращается, но там – иной мир, не тот, который люди с неким ощущением ужаса характеризуют словом «безвременье», это скорее «вне-временье», «за-временье», «над-временье». [1] Состояние, которого достигали люди, вышедшие из-под власти времени, даосами «именовалось словом сянь и имело два уровня: Небесный сянь и Земной сянь. Аналога в русской культуре нет». [2] Самые близкие понятия для человека, достигшего уровня сянь – «бессмертный», то есть вневременной, «святой», «горний». «Однако категория сянь не подразумевала ни бесконечное продолжение существования в его материальных земных формах, ни только нравственное очищение души. Это было непостижимое для простого обитателя Поднебесной «другое» бытие, «инобытие» с принципиально иными психосоматическими характеристиками, скорее энергетическими, чем материальными». То есть люди могут наблюдать сяня как физический объект. Однако «завершив процесс перехода» из пространственно-временной химеры, каковой является человек, «сянь освобождался от сковывающих ограничений внешних форм и границ, выходил из рамок времени», то есть расхимеривался, «и существовал в условном пространстве, не имеющем пределов». [3] Беспредельных пространств не существует, но, видимо, падение времени переживается сянем как падение всех ограничений – абсолютное освобождение. «Отрешаясь от всего материально-земного», а на самом деле только временного, «он сливался с миром чувственных образов, имея при этом возможность по желанию временно обретать форму», — временно обретать время — «для общения с материальными землянами». [4] Великий Ли Бо, переживал состояния вне-временья и описывал их так, как если бы сам «полетел в эти незримые дали, словно бы воочию увидел эти пространство и с натуры живописал его. Лирический герой большинства его стихотворений этого направления – это откровенное «Я», то есть сам поэт, рядом со святыми», — сянями — «вполне на равных с ними вознесшийся в Занебесье и изображающий его как окружающую реальность». [5] Ли Бо называл себя «безумцем», «вложив в это определение неудержимое стремление к вольности и естеству, к преодолению всяческих рамок», [6] то есть к избавлению от времени. Ли Бо многократно повторяет: «на Небе нет времени, которое достигло бы его», «время не достигает Неба», «у Неба не будет предела», то есть очевидно времени. «Возможна и такая интерпретация – «Небо не впадёт во время». [7] Заранее отметает все возможные предположения о том, что там есть время, но якобы иное. Нет, Ли Бо сказал: времени нет.

[1] Сергей Торопцев. Ли Бо: земная судьба небожителя. Москва. Молодая гвардия. 2014. Страница 162-я.

[2] Здесь же, страница 157-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 153-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 157-я.

[7] Здесь же, страница 164-я.

Бычья трагедия

Ernest Hemingway. Smert' posle poludniaГлавное, что должно знать о корриде – это то, что «быки, что используются на арене, не одомашненные животные», но при этом и не дикие. «Их вывели из породы, которая является прямой наследницей диких туров, некогда населявших весь» Пиренейский «полуостров, а выращивают» «на ранчо площадью в тысячи акров, где они свободно пасутся как самые настоящие неприрученные животные. На этих фермах специально следят, чтобы те экземпляры, которым предстоит появиться на арене, как можно реже сталкивались с» пешим «человеком». [1] Пиренейские боевые быки свидетельствуют о самой острой проблеме цивилизации – у неё нет противников. То есть они есть, есть даже смертельные враги, но они не способны не только одолеть цивилизацию, но даже сколько-нибудь повредить ей, да что там — напугать. Цивилизация сама воспитывает себе врагов, без которых её мускулатура одрябнет, а ум и душа очерствеют, но внимательно следит за тем, чтобы не воспитать противников чересчур мощных или безрассудных, которые не понимают, когда напрячь цивилизацию, а когда дать отдых. «Храбрость настоящего торо браво – это нечто неземное и невероятное. Тут не просто свирепость, злоба и замешанная на панике смелость загнанного в угол животного. Боевой бык – зверь именно боевой, и там, где воинственная жилка дикой породы сохранена, а вся трусость искоренена, такой бык вне боя зачастую ведёт себя как самое тихое и миролюбивое животное на свете. Лучшие бои получаются отнюдь не с самыми своенравными быками. Первейшие боевые быки обладают качеством, которое испанцы именуют словом «благородство». [2] Оно позволяет быку быть в бою необузданным, а вне арены спокойным и добродушным. Для того чтобы благородство выявить быков подвергают многочисленным испытаниям и исследованиям, хотя даже после них, когда кажется, что о быке известно всё, на арене ему отводят времени только для того, чтобы он понял, как надо сражаться, но не успевал своё знание применить. «Быку, который совершенно не знает, что такое пеший человек, едва хватает времени научиться не доверять его трюкам и стать для него максимально опасным: в этот-то момент и происходит убийство. Бык на арене обучается до того быстро, что если бой затянется ещё хотя бы минут на десять, он вообще станет неубиваемым – во всяком случае, по предписанным правилам». [3] Иногда происходят сбои. «В Испании не редкость, когда быки атакуют автомобили, а порой, выскакивая на рельсы, останавливают даже локомотивы. Оказавшись на путях, они зачастую не желают уступать дорогу или вообще сходить с места», иногда бык «бросается в слепую атаку на паровоз». [4] Иногда им удаётся перебраться через ограждения, сея панику на трибунах и на улицах городов. Но в общем такие случаи воспринимаются цивилизацией как подарок судьбы. Среди испанцев достаточно смельчаков. В ход идут подручные средства и бык, отбившийся от стада и правил, всё равно проигрывает.

[1] Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Перевод Е. Доброхотовой-Майковой. Москва, аст. 2015. Страница 108-я.

[2] Здесь же, страница 116-я.

[3] Здесь же, страница 109-я.

[4] Здесь же, страница 112-я.

Потерянное колено славянское

Andrei Paul. Baltijskie slavianeНароду ли, государству ли, если в нём теплится славянская искра, обеспечена интересная история. «В Средние века восточную часть Германии, примерно половину её нынешней территории, населяли славянские племена. …бывшими славянскими являются» здесь «Мекленбург – Передняя Померания, восточная часть земли Шлезвиг-Гольштейн, Бранденбург, Берлин, Саксония-Анхальт, Саксония, северо-восточная часть земли Нижняя Саксония, большая часть Тюрингии и большая часть Баварии. Отдельные славянские колонии и поселения существовали и намного западнее, доходя до Рейна и Северного моря, а также в Скандинавии». [1] Славяне появляются в этих краях в VI веке нашей эры, сменяя некую культуру эпохи Великого переселения народов, хотя факт существования этой дославянской культуры вполне не доказан. «С археологической точки зрения смена более древнего населения балтийскими славянами, если она имела место, должна была проходить мирно, а остатки старого населения – быстро смешаться с новоприбывшими славянскими группами, так что археология не фиксирует следов войн в предполагаемый переходный период от дославянского населения к славянскому». [2] Возможно, такого периода не было, поскольку «быстрая ассимиляция могла быть обусловлена изначальной родственностью как языков, так и просто культуры и обычаев нового и старого населения». [3] Древность славянской истории может быть значительно глубже VI века. Латинские источники в течение почти всего Средневековья описывали население южной Балтики как «однозначно славянское, и ни один из источников не упоминает наличия здесь какого-либо неславянского населения. С другой стороны, целый ряд источников указывает на тождественность южнобалтийских славян и некоторых более древних народов, причислявшихся римскими и греческими источниками к германцам». Например, «прослеживается отчётливая традиция отождествления» балтийских славян с вандалами, «в более редких случаях – также и с герулами». [4] Тем не менее, история балтийских славян, хотя «интересна и насыщена значительными событиями, без которых невозможно было бы представить средневековую историю многих европейских государств и Европы в целом», за пределами Германии известна мало, в том числе в России. Забвение вызвано в первую очередь тем, что «славянские княжества и государства пали под натиском более сильного противника, а их потомки практически полностью вымерли или стали немцами». [5] Сохранился только анклав лужицких сербов. Понятно, что у балтийских славян не оказалось своих историков. Их историей занимались в первую очередь «немецкие археологи и лингвисты», которые немало для неё сделали, но труды их «в большинстве своём никогда не переводились на русский и остаются по большей части неизвестны русскоязычному читателю» [6] – а это требует объяснения. Славяне, к какой бы ветви славянства они не принадлежали, держат территорию значимую для их истории в своих руках, а если теряют, стремятся вернуть её несмотря ни на что. Знание о балтийских землях, однако, вступает в настолько непримиримый конфликт с их природным стремлением контролировать историческое пространство, что они предпочитают не знать. Незнание не освобождает от истории.

[1] Андрей Пауль. Балтийские славяне: от Рерика до Старигарда. Москва. Книжный мир. 2016. Страница 5-я.

[2] Здесь же, страницы 11-я и 12-я.

[3] Здесь же, страница 12-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 5-я.

[6] Здесь же.

Матадор и страх

Ernest Hemingway. Smert' posle poludniaЗритель имеет право на зрелище. Но это общие слова. Зритель имеет право видеть гибель быка и смерть матадора как выражение последней истины. Или проявление высшего качества, как сказали бы в более меркантильные времени. Право зрителя безусловно. Гарантом зрительского права выступает честь. «Коррида – единственный вид искусства, где артисту» не просто «грозит гибель», но его гибель ожидается, поскольку она является частью представления, «и где», что следует из этой опасности, грозящей артисту, «уровень гениальности выступления отдан на откуп личной чести тореро». [1] Тем не менее, существует конфликт между матадором и зрителем, ведь матадору умирать, а зрителю всего лишь смотреть: «утратив честь», если такое происходит, «тореро просто следует своим контрактам, питая отвращение к публике, перед которой сражается, и повторяя себе, что у них нет права издеваться и его освистывать, коли именно он глядит смерти в лицо, пока зритель преспокойно расселся в полной безопасности; он говорит себе, что способен показать отличную работу в любую минуту, стоит лишь захотеть. А потом проходит год, когда он вдруг обнаруживает, что не в состоянии отработать по полной даже с хорошим быком, и уже на следующий год такой матадор, как правило, сходит с дистанции». [2] Зритель прав. Испанец имеет честь. Честь не обеспечивает бессмертия, но только достойное завершение жизни в виде зрелища: «Никто не ждёт от тореро, чтобы тот вечно был в ударе, он должен всего лишь выкладываться». [3] Но испанское бесчестие, то есть нежелание работать в полную силу, пусть вызванное страхом боли и смерти, открывает вдруг ещё более глубокий уровень подлинности, уже не зависящий от того, как ведёт себя тот или другой матадор, пока он тореро. «Порой матадор отправляется в церковь в своей боевой униформе, и …выпрашивает эмбесту, другими словами, чтобы бык атаковал в лоб, по прямой, и следовал за тканью как привязанный». [4] Порой, «перебегая атакующему быку дорогу», атакует его так, чтобы «оказаться как можно дальше от рогов». [5] Эрнест Хемингуэй устами одного из своих персонажей тщательно документирует все виденные им примеры бесчестья. Примерам несть числа. Правда, все они порождены травмой состоявшейся или ожидаемой, и «требуется отчаянная смелость» — отчаянная по меркам тореро – «пойти на риск» нового «ранения, а уж тем более гибели, который становится особенно зримым как раз после первой раны». [6] То есть слова, — бесчестье, трусость — хотя связаны с общей ситуацией «чести», объединяющей тореро и зрителей, имеют отношение к более глубокой и богатой реальности, в которой, например, есть быки, и ещё более глубокой. Проявляется иерархия — «Я говорю про супергениев, потому что гениален каждый матадор» [7] – из которой зритель может видеть низшие степени, но выше – нет, потому что природа высших связей – сверх-честь. И сверх-страх. «Иная природа» — на языке компромиссов.

[1] Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Перевод Е. Доброхотовой-Майковой. Москва, аст. 2015. Страница 94-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 93-я.

[5] Здесь же, страница 92-я.

[6] Здесь же, страница 91-я.

[7] Здесь же.

Геометрия викингов

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaПоэзия параллельна пути, эпос – войне, а поэт – воину. Но не столько в том смысле, что они не могут слиться, обрести единство, могут, сколько в том, что не могут разойтись: «пересечение фраз в скальдике (поэзия норманнов) напоминает «плетёнку» орнамента в скандинавском искусстве… эпохи викингов. Так называемый «звериный стиль» норманнов «не столько изображает, сколько поражает. Не сами по себе змеи, звери и хищные птицы, а их… яростная мощь читается в сплетении голов, тел и хвостов, которыми обильно декорированы вещи скандинавов – от броши и топора до сбруи и корабля». Это «искусство нацелено на эффект движения», но «ощущение мощи и энергии создаётся не столько свирепыми оскалами, сколько пластикой телосплетений, от которой картина будто шевелится или вращается». [1] В свою очередь «скальдический стих всегда вызывал дискомфорт у любителей изящной словесности своей жесткостью и напряженностью, что не удивительно, поскольку этими стихами не ублажали, а воевали». Поэзия скальдов «соответствует манере поведения воина с акцентом на быстроте решений и внезапности действий». Она «почти целиком посвящена героике битв, оттого в ней слышится лязг оружия – возможно, она и была своего рода оружием». [2] Из сказанного следует, что война не исконная принадлежность человеческого рода, но открытие, технология, поражавшая воображение человека, впервые её видевшего, и вызывавшая необходимость осмыслить её равными ей средствами: «Стиль в искусстве не может не быть стилем мышления и восприятия. Сложность стихов или орнаментов» — «свидетельство различий приёмов и кодов, слова и образа в вербальной и визуальной практике». [3] Норманны не расставались с поэзией. «В самой критической и, казалось бы, неподходящей ситуации норманны разражались стихами. Смертельно раненый викинг умудрялся «сказать вису» на последнем выдохе». [4] Харальд Суровый не сказал, потому что стрела попала ему в горло. Но он поэт не только в прямом смысле этого слова, поскольку слагал стихи, но и по отношению к действительности, а действительность для него – война: «он берёт неприступные города, пуская в крепость птиц с зажжённой стружкой, делая подкопы под стены, усыпляя бдительность горожан потешными играми, изображая из себя покойника, вносимого в город для литургии и погребения». [5] Отправляясь в паломничество, не только купается в Иордане, но «убивает попадающихся под руку разбойников», [6] хотя может быть наоборот – «устанавливает мир по всей дороге к Иордану», а затем купается в нём. Никогда не забывает о добыче, которую отправляет в «Хольмгард к Ярицлейву конунгу», то есть в Новгород к Ярославу Мудрому, и там накапливает «безмерные сокровища». [7] Если бы можно было отделить в нём воина от поэта, то можно сказать, что это был самый богатый поэт всех времён и народов. Отделяются, но пересекаются.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009. Страница 218-я.

[2] Здесь же, страница 219-я.

[3] Здесь же, страницы218-я и 219-я.

[4] Здесь же, страница 218-я.

[5] Здесь же, страницы 212-я и 213-я.

[6] Здесь же, страница 213-я.

[7] Сага о Харальде Суровом, цитата. — Здесь же, страница 212-я.