Не передумал!

«Единственным заметным обитателем их просеки был сурок: он жил в норе под пнем, шагах в ста от хижины. Солнечным утром он любил понежиться на пне. Но постоянная осторожность необходима всякому, кто живет в лесу. Сурок был всегда настороже, и Тор напрасно старался застрелить его или хотя бы поймать в западню.
— Знаешь что, — сказал однажды утром Корни, — пора нам отведать свежего мяса.
Он достал свою винтовку с узеньким дулом старинного образца и, зарядив ее с тщательностью опытного стрелка, открыл дверь хижины и выстрелил. Сурок опрокинулся назад и не двигался. Тор помчался к нему и возвратился торжествующий, со зверьком в руках, крича:
— Прямо в голову за сто двадцать шагов! Корни сдержал самодовольную улыбку, но углы его рта дергались и блестящие глаза засверкали еще ярче.

Это не было убийством ради убийства: ведь сурок опустошал все поле. Приятели пообедали вкусным мясом зверька, и Корни показал Тору, как обращаться со шкуркой. Сначала он положил мех в древесную золу на двадцать четыре часа, от чего вылезли все волосы, затем мочил шкурку три дня в мыльной воде и мял руками до тех пор, пока она не высохла и не обратилась в белую крепкую кожу».

Э. Сетон-Томпсон.  Мальчик и рысь.

Вот так всегда: им хотелось мяса — сурок и виноват. Он огород опустошил! Он опустошил Монголию и Забайкалье, Алтай и Урал. Он опустошил Землю! Дьявол, но очень вкусный!

«Передумал»

Иван Чубаров, будучи на Алтае на «плоскогорье Укок с его горной группой Табын-Богдо-Ола» передумал и вот как это произошло: «…невдалеке, словно влитый в желто-бурую Укокскую траву, ползал сурок. Он был довольно крупный и основательно упитанный. Было видно, как под блестящей серо-бурой шерсткой перекатывается волнами жирок. Уже было бы потянувшись за своей 32, я вдруг передумал. Хотя в голове в это время уже витал образ немного жирного, хорошо зажаренного, но достаточно мягкого жаркого, а в руках я уже держал искрящуюся и приятную на ощупь шкурку сурка. В последний момент, я передумал, хотя сурок до сих пор не заметил меня и ползал по небольшому склончику. Что заставило меня опустить ружье, это приходило постепенно. Прежде всего, глядя на поедающего траву сурка, я понял, что он находится в полном расцвете сил и наверное оставит после себя большое, красивое потомство. Его маленькие сурчата в весенний тёплый день будут нежиться на набирающим силе солнышке, а когда оно станет пригревать все сильнее и сильнее, они начнут весело бегать друг за другом, визжать, бороться и кататься на скате у норы. А при виде опасности забавно цокотать и живо прятаться в глубь своего убежища, откуда все равно через некоторое время покажутся их несколько испуганные, но ужасно любопытные мордочки. Как только опасность минует, сурчата вновь примутся весело играться и дурачится около своего дома. Когда они вырастут, то часть их покинет родную нору, и на Укоке появятся новые обжитые сурками территории. Да и, наверное, вся окружающая меня природа тоже выступала за то, чтобы сурок остался спокойно жить и готовиться к предстоящей долгой и суровой зиме».

Ивана Чубарова, если бы ему довелось учавствовать в химической войне против тарбаганов в Забайкалье, не пощадили бы: отравили бы как дезертира. Жаркое подождёт, Иван Чубаров. Монгольские сурки приветствуют тебя!  

Ян Неполиткорректный

«Дуда упирался:

     — Зачем эти бесхвостые обезьяны выворачивают мне руки? Ведь руки меня кормят! Я пойду и так…
     Он с непонятной силой повернулся к одному из негров:
     — Смотри мне в глаза, копченый свиной окорок! Сейчас ты сам захочешь улечься на земле, здесь, прямо на верблюжьем помете!
     Ложись! Засыпай скорее, как сурок!
     Огромный негр в пестром балахоне с медным кольцом в носу вдруг зашатался, осел и лег на бок.
     Дуда повернулся ко второму негру и, впиваясь в него горящими глазами, продолжал:
     — И ты тоже, перезрелая тыква, уже захотел спать! Ложись рядом с твоим приятелем-лентяем и начинай храпеть, как этот черный буйвол!
     Второй негр, шатаясь, подошел к лежащему, свалился возле него, и оба громко захрапели».

В.Г. Ян. Нашествие монголов. Книга третья «К последнему морю»

Обидел Василий Григорьевич и негров и сурков задел: они-де лентяи и сони. А сурки-то трудяги, путешественники, строители, добрые твари и, как выясняется, воины. Так-то, Василий Григорьевич, неправда Ваша. 

«Практически полностью истреблённый вид»

«…еще в 30-х и начале 40-х гг. текущего (ХХ) столетия численность сурка была высокой и достигала в отдельных местах Забайкалья до 400 жилых бутанов на квадратный километр. Решающим моментом в резком снижении численности сурка и сокращении его ареала оказались конец 40-х и начало 50-х годов. К этому времени была доказана роль диких грызунов как природного резервуара многих особо опасных инфекций, отработана тактика оздоровления очагов чумы методом истребления грызунов. По решению правительства, с 1946 по 1956 гг. с целью оздоровления Забайкальского природного очага чумы было проведено истребление сурков химическим методом с применением хлорпикрина и цианплава на площади около 800 тыс. га.
Данные работы проводились в лучших традициях строителей коммунизма. Рекомендации больше напоминают армейские уставы по тактике ведения боевых действий, а отчеты — сводки с фронтов. Регламентируется количество отрядов, численность, расстояние между «солдатами» в цепи во время химических атак. Вводится понятие «зачистка», подразумевающее полное уничтожение зверьков. Не дремлет и научная мысль — для охвата максимума площадей испытываются механизированные способы истребления тарбаганов.
Не остается без внимания стимулирование работ посредством соцсоревнований, выполнения и перевыполнения плана, даже ответственности за брак в работе.
В результате численность сурка в основной части чумного очага была снижена до 30-60 жилых бутанов на квадратный километр.
Истребление сурков продолжило местное население. Наряду с ружейным, петельным и капканным способами добывания охотники стали применять так называемый комбинированный метод, сочетавший механический вылов с выкуриванием сурков из нор с помощью хлорпикрина. Последний метод, значительно ускоряющий добычу, увеличивал размеры напрасной гибели сурков на 40-50 %.
Последний удар по забайкальской популяции сурков нанесло строительство в самом глухом месте Даурских степей горнорудного предприятия с соответствующей инфраструктурой и городом с населением около ста тысяч человек. С начала семидесятых годов тарбаган упоминается лишь как «практически полностью истребленный вид».

Александр Пильников. Неизвестная война: история истребления монгольского сурка в Забайкалье

У Мао — воробьи, у Трумэна — японцы, у нас — тарбаганы. За что?! Но теперь хотя бы понятно, куда подевались сурки из поэмы Цэвэгмидийна Гайтава.

«Тибетской мудрости гнильё»

«Старик-еролчи сурово взглянул монаху в лицо. Монаха башка кругла и гола как птичье яйцо. «На склоне северных холмов Не прокормить и двух коней. О гладкая твоя башка — Комар не держится на ней. Пусть блюдо сделает бурхан Из этой самой головы, Иль поварёшку, или чан — Из этой самой головы. Коль в Мандал-Гоби будешь ты — Ведром послужит голова, Среди полночной темноты Луной послужит голова. Неплохо бы провялить мозг Вот в этой самой голове. Гляди, она сгорит, как воск, — Огня бы этой голове. Зимою будет из неё — Мороженая голова, Тибетской мудрости гнильё Содержит эта голова, Забавой будет для детей, Как бубен эта голова, Когда проснётся гнев людей, Слетит вот эта голова!» Хохочет вся толпа, хохочет упрямо. Замахнулся чётками разъярённый лама».

Цэвэгмидийн Гайтав. Песнь о Сухэ-Баторе. Перевод с монгольского Давида Самойлова. Москва, Издательство иностранной литературы, 1958

Лучший отрывок из поэмы, в которой многократно помянуты Маркс, Энгельс, Ленин, Чойбалсан, Сухэ-Батор и барон Унгерн, а так же  орлы, кони, мамонт и ни разу монгольский сурок. Что ж, белые берёзы тоже не подряжались маячить в каждом русском стихотворении.

«Я убил уже здесь троих»

«Степным азиатским кочевникам чужда и непонятна озабоченная деловитость европейцев. Человек медлительный, степенный, бездельный — в их понятии почтенный человек: занятый, торопливый, стремительный — достоин всякого сожаления. Мне помнится рассказ о монголе, которого русский спросил, почему его народ так мало работает; он ответил: «Дела нет, все переделали…» В этих странах никто не придумает лишнего дела, и время течет само по себе, как солнечный свет на равнины. Оттого и сурок, лето дремлющий на солнце, зимою и осенью спящий в норе, спокойный и степенный, по убеждению кочевников, несомненно, знатный человек. Они говорят: «Был тарбаган богачом и звали его Курун-бай. Тысячами коров, лошадей, верблюдов, овец владел он, но когда приходили нищие, убогие, он отказывал и ничего им не давал. Тогда за дурной нрав и превращен он был в сурка, которому велено было питаться травой и спать долгую зиму. Сурок покинул свое семейство с криком: «Прощай!» Так и теперь он кричит, вылезая из норы и возвращаясь в нее. А скот его был обращен в диких животных: коровы — в маралов (оленей), бараны — в архаров (горных баранов), козлы — в каменных козлов, лошади — в диких ослов-куланов». И еще рассказывают, будто по знатности своей не любит тарбаган выходить из норы на сырую траву, по росе или после дождя. (…) 

   «Хорошо, если застрелишь наповал тарбагана из лука; худо, если со стрелою уйдет он в нору. Тарбаган обратится тогда в черта: десять человек, целый хошун (волость) не выроет его, целому аймаку (уезд) добыть невозможно». (…)

Потом, когда я спускаюсь к дороге и начинаю раскапывать норы, появляется новый проезжий — пастух. Он весело говорит что-то приветственное, слезает с коня и садится со мною рядом. Мои познания в монгольском языке к тому времени ограничиваются десятком слов, из которых к тому же половина не годится для разговора, так как заключает названия зверьков и птиц. Монгол тоже по-русски ни звука, а потому достает трубку из-за голенища, закуривает, весело щурит щелки глаз и блестит зубами. Я показываю ему ловушки, даю бинокль, знаками поясняю, что охочусь за тарбаганами. Это его сразу заинтересовывает, он осматривается вокруг, потом, смеясь, встает на четвереньки, грозно двигает челюстями и делает вид, что щиплет траву. Два-три жеста — все сказано: там, за бугорком, пасется старый сурок. Мы делаем попытку подкрасться к нему, но звери напуганы (я убил уже здесь троих), и они сейчас не подпускают на выстрел. Так, пробродив с полчаса, мы расходимся приятелями. Вскоре слышно, у субургана на перевале он начинает степную мелодию, звенящую и теплую, как июльский ветер, светлую и солнечную, как волнистые склоны гор».

Формозов А.Н. В Монголии // Среди природы. — Новосибирск: ИНФОЛИО-Пресс, 1997

Vana Tallinn

Из Эстонии пишут: «Vana Tallinn – это темно-коричневый крепкий ликер со вкусом рома. Его вкус подчеркивается различными натуральными добавками, в т. ч. цитрусовыми маслами, корицей, ванилью и ромом, придающим ликеру характерный, немного экзотичный, бархатистый вкус.

Vana Tallinn рекомендуется употреблять в чистом виде, без добавок, вместе с кофе. Без горячего напитка также советуем употреблять ликер в чистом виде, добавляя только крошеный лед. Является прекрасной добавкой для коктейлей«.

Массовые беспорядки, аресты, разбитые витрины, осквернённые памятники, взаимные упрёки, неприязнь, обиды, бред историков, крик политиков — и всё это для того, чтобы Я — самая сердцевина вселенского рынка горячительных напитков — услышал об этом ликёре. Только услышал! Что же должно произойти, чтобы вот так же исподволь заставить Меня употребить Vana Tallinn? Очередная мировая и вторжение инопланетян? Мор, чума и холера? Или уж не дразнить зверя: пойти, купить и «немедленно выпить»?  

Тавтай морилно уу!

Это монгольское приветствие в переводе на русский означает «Добро пожаловать».  Я узнал о нём пять минут назад на странице «Монгольский язык». Я даже не знаю, как правильно его произнести, как расставить ударения, и надеюсь, что оно не означает что-нибудь вроде «давай, заходи, не стесняйся!» Но, всё равно, оно не случайное: оно связано с именем тарбаганов, а те здесь тоже не абы как: когда-то они служили кочевникам часами и календарём. Хорошее название для органайзера, для программы новостей и для дневника.

Народам идёт прилагательное «древний», но не всем. «Древнее монгольское приветствие» — это хорошо звучит! «Древнее французское» — не очень, а «древнее американское» не звучит совсем. При этом может оказаться, что французы древнее монголов, как американцы древнее советского народа. Может оказаться и так, что «древний» — это последний комплимент, когда сказать нечего, а надо, вроде «загадочной русской души». Но с верой на лучшее — монголы древние, тарбаганы жирные, переводы точные, этот пост — первый!