Почва без крови

В 1947-м году бельгийский писатель Филип Де Пиллесейн получил десять лет за сотрудничество с немецкими оккупантами, — а заведовал он при них средним образованием, — отсидел, кажется, два года, но успел написать роман «Люди за дамбой». Ещё одна европейская тюремная книга. Можно создавать раздел в библиотечном каталоге. Издательство о.г.и. Москва. 2004-й год. Перевод с нидерландского языка Дмитрия Сильвестрова. Отличный эпиграф: «Все персонажи этой книги вымышлены (за исключением Пака)», то есть не вымышлен никто, кто бы ни был этот Пак: чтобы не быть вымышленным, надо, чтобы окружающие тебя люди и даже предметы тоже были невымышленными. Но люди, окружавшие самого Филипа Де Пиллисейна, по-видимому, подлинность утратили. Автор предисловия вспоминает его слова: «…я любил эту землю, и я любил людей, потому что они жили в этих местах, потому что они стали такими именно на этой земле. И вовсе не то, что называют народом, наполняло меня любовью и яростью с тех пор, когда я был мальчишкой и читал о величии и унижении своего народа. Мерзавцы в чести там и лицемерие — стиль их жизни. Земля — вот то единственное, что всегда остаётся верным и достойным любви». Страница 18-я. Из общеевропейской формулы «кровь и почва» осталась только вторая часть. Филип Де Пиллесейн произнёс эти слова в минуту отчаяния. Первые же главы его романа наполнены любовью и нежностью к людям. Бельгия в конце девятнадцатого века. Родная деревня — скорее, городок, — писателя, стоящая на берегу большой реки. Центр производства тканей из конопли. Детство. Голод, эпидемии и, как на зло, совпавшая с ними промышленная модернизация. Крестьяне, фабричные рабочие и надомники. Ужасы социального расслоения. Впрочем, нежность и любовь можно спутать со спокойствием и сдержанностью, которые, как видно, присущи жителям этих мест. Тихие, ровные разговоры. О чём бы не шла речь. Никто не кричит, не стонет, не зовёт на помощь. Неизвестный бросил однажды камень в дом местного фабриканта и разбил оконный витраж. Месть за погубленную любовь. На звон разбитого витража немедленно явились жандармы. Разбитого окна! «…похоже, головня напала на рожь, — бросил отец.  …стало быть, у могильщика будет работа,» — откликнулся Леандер, могильщик. Страница 25-я и 26-я. А ещё картошка погибла от гнили. А ещё разразилась эпидемия тифа. «…голодные люди приходили по ночам выкапывать ещё не созревшие клубни. Крестьянина злит, когда его лишают плодов его труда, но он считает настоящим надругательством над природой, когда люди лишают её плодов, ещё не успевших созреть». Страница 28-я. Поймали маленького вора, спросили: «…работает ли отец и что сказала бы его мать на то, что он пошёл воровать. — Они лежат дома, померли». Страница 29-я. Вора накормили и отпустили. Тишина — любимое слово Филипа Де Пиллесейна. В деле терпения фламандцы дадут фору любому другому долготерпеливому народу.

Задумался

Книготорговля производит впечатление мошенничества. Азиатские и африканские авторы на поверку оказываются ряжеными: пишут по-английски, смотрят из английского культурного круга, обтёсаны английскими университетами, используют расхожие английские клише. У них может быть особый жизненный опыт, но язык и предрассудки важнее. Перевод со шведского или нидерландского выглядит  в этих условиях экзотикой. Новые книги часто оказываются переизданиями. Никто не осмеливается указывать, второе это или третье издание, дополненное оно или исправленное. Нельзя верить аннотациям. Кажется, что их пишут вне всякой связи с книгами. Нет ни одной аннотации, в которой бы говорилось, что книга дрянь — не читай! Почти у всех книг одинаковые тиражи — три тысячи экземпляров. О двух книгах с одинаковыми (указанными) тиражами можно услышать, что одна из них чрезвычайно популярна, а другая рассчитана на узкий круг читателей. Автор, книги которого занимают две полки, в четыре раза популярнее автора, книги которого занимают половину полки — вот и вся статистика. Живёшь в условиях тотального обмана. Да, но почему при этом издаётся так много прекрасных книг? В прошедшую пятницу купил роман Аготы Кристоф «Толстая тетрадь»: «…самая безжалостная книга минувшего столетия», как сказано в аннотации, изданная в серии «Читать модно». Название серии уравновешивает аннотацию. Перевод А.Ю.Беляк. «Амфора»+тид «Амфора». Санкт-Петербург. 2009-й год. О чём книга, не знаю. Купил из-за портрета автора, размещённого на задней обложке. 344 рубля 00 копеек бумажными. Кроме того, купил избранное Ильи Зданевича в одном томе: «Философия футуриста: Романы и заумные драмы». Москва. «Гилея». 2008-й год. Из уважения к футуризму и к футуристам, имена которых мне попадались с детства, но о которых я ничего не мог знать за немногим исключением. Надеюсь, книга полна новых для меня смыслов, как она полна неожиданных иллюстраций. Фотография: «П.Пикассо подстригает волосы Зданевичу на пляже Гольф-Жуан (южная Франция), 1947-й год». 760 рублей 00 копеек. И наконец, купил книгу Зигмунта Баумана «Актуальность Холокоста». Тянет называть её: «Антология Холокоста». Или даже: «Апология Холокоста». Или того хуже, «Астрология Холокоста». Москва. Издательство «Европа». Перевод Сергея Кастальского и Михаила Рудакова. Надеюсь, Зигмунт Бауман ответит на вопрос, который меня замучил: в чём причины Холокоста? Для себя я его как будто нашёл, но мне нужно авторитетное мнение. Психологические посылки к книге обнадёживают: «…я знал о Холокосте. И моё представление о нём было таким же, как и у многих других людей моего возраста и младшего поколения: чудовищное преступление, когда злодеи ополчились против невинных, и мир разделился на безумных убийц и беспомощных жертв. …убийцы убивали потому, что были безумны, озлоблены и одержимы отвратительной бесчеловечной идеей. Жертвы брели на бойню, ибо ничего не могли противопоставить сильному и хорошо вооружённому врагу. Остальному миру оставалось только в отчаянии наблюдать… только окончательная победа союзников по антифашистской коалиции положит конец страданиям людей… я задумался». Страница 7-я. Серия «Политучёба». 269 рублей 00 копеек. Зигмунт Бауман задумался! Неужели истина где-то рядом?