Непроизносимое имя медведя

boris-rybakov-yazychestvo-slavianСлавяне знают настоящее имя Медведя, но молчат. И они знают причину, по которой молчат, но молчат и об этом. Подчас, подобно охотникам Сибири, они отказываются называть его даже медведем, хотя медведь — уже иносказание, — это тот, кто знает, где мёд. «Почти повсеместно медведь называется «стариком», «дедом», «священным зверем». [1] Или «родным, отцом, дедом (иногда отцом отца)». [2] Медвежью лапу, которую «подмосковные крестьяне» вывешивали ещё в двадцатом веке «во дворах для охраны скота», [3] они называют «скотьим богом». А может быть, и сейчас вывешивают. «Скотьим богом», как известно, летопись называет Волоса». [4] Но Волос — это тоже иносказание — тот, кто волосат. «Исконная запретная форма» медвежьего имени «была, очевидно, близка к североиндоевропейской», «так как зимнее жилище медведя повсеместно в России называется «бер-логой», то есть «логовом бера». [5] Значит, германцы исконное медвежье имя как будто знают и открыто его используют, коли их медведь именно «бер». Пусть бер, славяне не комментируют. Никто не собирается раскрывать настоящее имя медведя, даже косвенно, но надо знать, почему славяне его табуируют, поскольку это важно для нас самих. Считается, что медведь наш тотем, но неизвестно за какие заслуги, ведь он был извечным нашим противником, разорителем стад, бортей и посевов овса. Медведь — извечный наш сосед: «географически преобладание охоты на медведя и медвежий культ» в эпоху среднего палеолита» ограничены Центральной Европой и южной половиной Восточной Европы (включая Кавказ)». [6] Впоследствии эта территория стала родиной славян. Но у нас сотни и тысячи соседей, и многие из них ни в чём, кажется, медведю не уступают, например, мамонты, волки, лоси, зубры. Тоже соседи, тоже противники, тоже умные, сильные и красивые звери. Конечно, у медведя есть немаловажное преимущество — он человеку соразмерен. Его шкуру можно было одеть на себя целиком. Но у многих других народов тотемами стали животные несоразмерные человеку, например, «бизоны и жуки, вороны и муравьи». [7] Славянские предки считали, что они родственники медведей. Родство объясняет запрет на произнесение имени медведя, ведь мы своего отца и мать не называем обычно по имени. Однако необходимо понять, что предки понимали под словом родство, когда речь заходила о родстве человека и медведя. Люди, рождённые полулюдьми-полумедведями, будь у них только лицо человечье или только «ухо медвежье», [8] всегда покидали берлогу, а подчас расправлялись и со своим родителем. Людям, будучи богатырями, они приносили силу, которую нельзя понимать прямо, ведь медведь ведает, по крайней мере, где мёд. Медведи обладают знанием. Отсюда происходят рассказы о том, как «лесной хозяин карает людей использующих» его в «утилитарных целях». [9] И своё знание медведь переда нам. На комоедицах, правда, славяне уже не помнят, чем обязаны медведю. Просто радуются весне — медведь проснулся.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 101-я.

[2] Здесь же, страница 106-я.

[3] Здесь же, страница 105-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 104-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 111-я.

[8] Здесь же, страница 106-я.

[9] Здесь же.

Распад субстанции

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyБранденбуржцы переняли у англичан, практиковавших анимизм, один обряд, «напоминавший индейский шаманский танец». «Тридцать самых сильных воинов» «должны были обходить близлежащую гору, пока не свалятся в полном изнеможении». «По решению начальников действо должно было продолжаться два дня и две ночи». [1] Смысл обряда не известен, но стойкость, проявленная его участниками, привела к тому, что «уполномоченный Круга народов», [2] наблюдавший за проведением обряда, перешёл на сторону бранденбуржцев. Ему показалось, что лучше быть с этими «ходоками», чем с теми «большеголовыми», правителями половины мира, на которых он работал. Перенимать английские обычаи было не сложно, поскольку бранденбуржцы верили в единую сущность живых существ: «люди не должны думать, будто могут обращаться с домашними животными как с какими-нибудь неодушевлёнными предметами». [3] Из представления об одушевлённости всех живых существ не следует обязательно хорошее к ним отношение — живые существа ведут борьбу друг с другом, даже понимая, что их природа едина, поскольку между ними существуют различия, обеспеченные формой. Люди заботятся о форме, а не о сущности, которая и так неизменна, а форму можно потерять. Противниками бранденбуржцев с неизбежностью стали оборотни. В общем смысле оборотни — это изгнанники, тайно вернувшиеся на родину, чтобы продолжить запрещённые биологические исследования в области синтеза продуктов питания, и не потерявшие надежды вернуть старые времена, когда такие исследования были разрешены. В этом они были солидарны со всем Кругом западных народов, отказавшихся от естественной пищи, и западные народы поддерживали их. Оборотни создали армии, которые имея вид бранденбуржцев на самом деле заботились о том, чтобы как можно меньше причинить вреда их противникам, а при случае открыто выступить против них. Оборотничество не ограничивалось только социальной изменчивостью, но, благодаря достижениям науки и промышленности, достигло биологических форм человека. В западных градшафтах можно было приобрести «рубахи», созданные «из ткани, похожей на тончайшую рыбную чешую: живая материя, которую, как жемчуг, нужно носить прямо на тёплой влажной коже — и, пока кожа дышит, материя растёт». [4] Новый слой приходит на смену старому слою. Материя проникает в кожу, сливается с ней. Становится ещё одной кожей человека. Сначала она бывает белой, но потом слой за слоем меняет цвета, постоянно изменяя весь облик человека. Человек сделался цветовым оборотнем — случай не самый радикальный, учёным западных народов известны превращения более удивительные, но необъяснимым образом угрожавший изменить человеческую субстанцию, а вместе с ней и субстанцию всего живого. Опасность смертельная, поскольку и понимать, и сосуществовать, и поедать друг друга мы можем только благодаря нашей общей природе. Бранденбуржцы оказали оборотням сопротивление, но в конце концов обнаружили, что следуют за ними, выполняют их приказы и сами по сути своей уже являются оборотнями. Стала возможной одержимость. И первые для двадцать седьмого века ведьмы взошли на свой костёр.

[1] Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты: роман. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург: Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 277-я.

[2] Здесь же, страница 281-я.

[3] Здесь же, страница 232-я.

[4] Здесь же, страница 236-я.

Конец памяти

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyПервыми в «русские разорённые степи» [1] пришли грибы. Степей как таковых уже не было, но оставались «бесконечные пространства», [2] которые ещё не были пригодны для жизни, но могли дать опору её началам. «Сила взрывов, произведённых когда-то с помощью ужасных огненных шахт, не расшатала фундамента Земли. Древняя Земля по-прежнему дышала, вынашивала детей». [3] Древняя Земля, хотя поверхность была полностью изменена, позволила сохраниться русским именам. Русская топонимика покоится в глубинах. Равнины назывались русскими, хотя их прежних не было. «На этом чудовищном поле битвы» [4] в течение десятилетий после войны трудились «дождь ветер снег солнце», [5] которые позволили в конце концов взрасти диким злакам. Травы снизошли с отрогов Урала, Кавказа и Карпат, «воздушные струи гнали их на изничтоженную раздавленную русскую землю». «От границ озеленённых областей растения цветы и деревья проникали всё дальше и дальше в мёртвую срединную зону». [6] За растениями пришли люди, составившие «малый народец», [7] они проникли на равнины с запада, с востока, объединились и осели там, где недавно ещё ничего не было. Русские равнины оставались «оком дракона» в центре урагана. Вокруг них шло беспрестанное движение: шли войны, недавние союзники воевали друг с другом, города охватывали междоусобицы. Они, опустевшие, продолжали оказывать влияние на весь мир. В Берлине и окрестностях были расставлены медные изваяния быков, которые своим рёвом должны были напоминать о Войне. Не всякая война становится Войной. Но Берлин был страной, «где ничего не забывают», хотя не от жителей этой страны «зависит, что они не могут забыть». И даже если бы они могли забыть, то ради чего они должны это делать? [8] Они могли бы это сделать ради «нового Круга народов», который казался наследником старого Круга западных народов, развязавших Уральскую войну, и который готовился снова объединить  «половину Земного шара». [9] Но русские равнины не позволяли. Бранденбуржцы, как если бы они были русскими, во всяком случае они описываются своими противниками как варвары с востока, предпочитающие «всякие хитрости, бесшабашную удаль, самую грубую силу», [10] а на самом деле пользующиеся лучшим психотронным оружием, напали на Ганновер и Гамбург. Память, подкреплённая видом бесконечного пространства, лежала в основании миропорядка, если, конечно, это был порядок, но эта память начинала всех тяготить. Вместе с грибами, травами и деревьями, заселявшими русские равнины, усиливался мировой противоток. Постепенно становилось ясно, хотя для забвения причины нет, что память слишком обременительна. Человеку теперь казалось, что это не он помнит, а что он и «есть Уральская война» [11] — не тот, кто помнит, а то, что помнят. По сути верно, но непереносимо.

[1] Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты: роман. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург: Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 264-я.

[2] Здесь же, страница 264-я.

[3] Здесь же, страница 265-я.

[4] Здесь же, страница 263-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страницы 264-я и 265-я.

[7] Здесь же, страница 265-я.

[8] Здесь же, страницы 251-я и 252-я.

[9] Здесь же, страница 255-я.

[10] Здесь же, страница 250-я.

[11] Здесь же, страница 263-я.