Европейская мозаика

Если бы не было французов, мир никогда не узнал бы о преступлениях англичан. И наоборот. Окружной офицер в Ониче, Нигерия, пугает мать Финтана рассказами об Аро-Чуку. Финтан — это главный персонаж романа Ж.М.Г. Леклезио «Онича». Издательство «Амфора». Спб. 2009-й год. Перевод Л.Ефимова. «В пятидесяти милях отсюда, неподалёку от Оверри, был оракул Аро-Чуку, главный оплот колдовства на западе, где проповедовали священную войну против Британской империи! Груды черепов, алтари, залитые кровью! Слышите барабаны по вечерам? А знаете, о чём они говорят, пока вы спите?» Страница 143-я. Они говорят о том, что добрые, тонкие и входящие в нужды местного населения европейцы будут съедены первыми, несмотря на все их «…благородные идеи, принципы и дружеские беседы с женщинами на рынке». Страница 169-я. Будут съедены, если, конечно, британцы уберут «свои пушки и винтовки». Страница 169-я. Старая добрая риторика, которая и сегодня используется, например, в отношении России: если британцы и их собратья уберут «пушки и винтовки», то русских съедят афганские производители зелья. «В декабре 1901-го года подполковник Монтанаро, командующий британскими силами на землях аро…» получает приказ «подавить очаг сопротивления в Аро-Чуку и уничтожить навсегда оракул Лонг Джуджу. …приказ категоричен: разрушить Аро-Чуку, обратить в прах мятежный город с его храмами, фетишами, жертвенниками. Камня на камне не оставить от проклятого места. Истребить всех мужчин, даже стариков и мальчиков старше десяти лет». Страница 174-я. В декабре 1902-го года приказ исполняется: «…окружив прорицалище, он пускает в ход пушки …на заре 3-го декабря так и не увидев ни одного противника, первый отряд Монтанаро, вооружённый пулемётами «максим» и винтовками, атакует деревню». Страница 211-я. Король аро погибает, дворец и оракул разрушаются, а народ рассеивается — военное преступление, оставшееся без Нюрнберга. Шестьдесят пять лет спустя нигерийцы, как следует из романа Ж.М.Г.Леклезио, не поделили нефтяные скважины, и началась блокада, объявившей о своей независимости Биафры. Независимость была, по-видимому, объявлена в первую очередь от английских нефтяных компаний — поэтому получилась такая ожесточённая гражданская война. «Ради обладания несколькими нефтяными скважинами мир закрыл для них [для Биафры] свои двери, закрыл реки, морские острова. Остался только пустой и безмолвный лес». Страница 242-я. Оничу разбомбили, солдат-детей уморили голодом, но, правда, оракул Аро-Чуку, по негласному уговору, на этот раз не тронули. В промежутке между разрушением Аро-Чуку и Биафрой, как раз во время оничского отрочества Финтана, окружной офицер успевает расстрелять каторжников во дворе своего дома. Они копали котлован для клубного бассейна, да утопили надзирателя. Окружной офицер вызвал солдат, а те, не долго думая, закованных в цепи людей, расстреляли. Просвещённое британское правление превращается в череду кровавых и бессмысленных преступлений. Да, всё-таки европейский А.И.Соженицын существует, но только робкий, тихий, фрагментарный, мозаичный.

Первое разрушение Аро-Чуку

Ещё один пример того, как в историю Африки встраиваются расхожие схемы европейской историографии — роман Ж.М.Г.Леклезио «Онича». Издательство «Амфора». 2009-й год. Перевод Л.Ефимова. Спб. Финтан, европейский — точнее нельзя сказать, потому что мать его как-будто итальянка, отец как-будто англичанин, — подросток приезжает в Африку, в Оничу. При этом язык его матери — итальянский — для него чужой, но Италия ей, а тем более ему, — не родина: как только начинается война в Европе, они бегут в горы, а потом спасаются во Франции. Говорит мальчик на английском и на французском. У его матери нет профессии, но она склонна к поэзии, к языкам и к музыке. Его отец работает в торговой компании. Порядки здесь, в небольшой английской общине, к которой принадлежат и родители Финтана, довольно оруэлловские — на отца Финтана коллеги постоянно доносят в Лондон, досье его, как говорят сведущие люди, растёт если не по дням, то по неделям точно — по мере отправки почты, — хотя он только служащий торговой компании, — больше всего здесь ценится единство. Однако мать Финтана нарушает его, выражая сочувствие местному населению, например, здоровается с торговками на рынке, а отец не одёргивает её. Иногда мать делает какие-то совсем уж вопиющие вещи — обращается к сыну на итальянском языке в присутствии англичан. Всё это следует отнести на счёт буйной авторской фантазии, — ничего подобного быть не могло даже в 1948-м год: истина читателю известна из надёжных радиоисточников: нет, нет и нет! Отец Финтана был, конечно, уволен, но за что конкретно, не было оглашено. Он получил достаточно времени, чтобы предаться своим историческим занятиям — поискам доказательств переселения кушитов из их нильской столицы Мероэ на берега Нигера и основания нового города — Оничи, произошедшее в середине первого тысячелетия нашей эры. О сходстве религиозных воззрений африканских народов, живших по берегам Нигера, с религиозными воззрениями древних египтян, а значит и кушитов, было широко известно — отец Финтана достаточно прочёл книг, указывающих на него. Но он пытается найти какое-то последнее доказательство связи египтян и нигерийцев — в середине романа ещё не ясно какое. В Нигерии есть этническая группа, исповедующая иудаизм, называющая себя евреями игбо и указывающая на свою прародину — Древний Египет. Разумеется, догадывается читатель, это одно из потерянных колен Израилевых, пришедшее на берега Нигера из Мероэ. История нигерийских народов, таким образом, через библейский мотив изгнания включается, — получает возможность включиться, — в историю общемировую, а отец Финтана обретает африканскую родословную, поскольку числит себя мероитом. Помимо мотива изгнания и потерянного колена в романе используется мотив разрушенного храма — Ж.М.Г.Леклезио описывает уничтожение британцами оракула Аро-Чуку в 1901-м году — и мотив гибнущей, уходящей империи, которая, как становится ясно, оставляет бывшим подчинённым народам историю, созданную огнём, мечом и библейским стихом.

Бог на краю ойкумены

Эдуард Лимонов заканчивает стихотворение «Эпитафия Э.Л.» следующими словами: «P.S. Он предлагал найти и съесть Господа Бога! Согласитесь, что таких немного…» Страница 36-я. В книге «А старый пират». Ад маргинем пресс. 2010-й год. Москва. Он — это Э.Л. Совершенно неверное высказывание в части «немногих», возникшее, вероятно, в результате жизни в замкнутом культурном пространстве Москвы. Таких миллионы! Если бы культурные интересы поэта простёрлись хотя бы до Нигерии, то ему пришлось бы узнать, что найти Бога совсем несложно, потому что Бог — это питон и Бог — это игуана, как говорится, например, в романе Чинуа Ачебе «Стрела Бога», и Он же сокол, и Он же термит, как утверждают африканцы в романе Ж.М.Г.Леклезио «Онича». И в романе Чинуа Ачебе и в романе Ж.М.Г.Леклезио европейцы, живущие в Африке, истребляют Бога самыми разными способами и под самыми разными предлогами — охота, научные исследования, защита собственности и даже борьба с ересью. Кроме того, они истребляют Бога для того, чтобы его кушать. При этом они почти всегда отдают себе отчёт в том, что они делают — кого они убивают и кого они едят. Они намеренно святотатствуют. Их религия, возможно, способствует этому, приучая к крови и телу Бога. Джефри Аллен, отец Финтана, главного героя романа Ж.М.Г.Леклезио «Онича», убивший сокола для того, чтобы спасти своих кур, не был наивным дикарём, каким он был в глазах африканского мальчика, друга его сына. Он был прекрасно осведомлён о верованиях йоруба, среди которых жил. Более того, его мечтой было найти город, который основали кушиты после разгрома их нильской столицы Мероэ аксумитами. По его представлениям они должны были найти её на берегу столь же великой как Нил реки, то есть на берегах Нигера, в Ониче. Кушиты были основателями одной из древнеегипетских династий. Их верования были близки верованиям египтян. Одним из доказательств, что кушиты перебрались на берега Нигера, служило для Джефри Аллена как раз сходство религиозных представлений нигерийцев и древних египтян. Роль сокола в этих верованиях была для него ясна. Однако, как только понадобилось защитить кур, он не колебался ни секунды — поднял винтовку и выстрелил. В Ониче Финтан знакомится с Сэбином Родсом, ещё одним знатоком африканской культуры, религии, географии и языков, и по-видимому, профессиональным английским разведчиком, который не глядя на свои знания спокойно отправляется на охоту за священными питонами и заодно за мальчиками. О последнем, правда, говорится смутно. Отсюда следует, что и стихотворение «Н.М.» из вышеназванного сборника Эдуард Лимонов заканчивает строчками столь же неточными: «Я один остался у края земли В королевстве тутанханума…» Страница 37-я. Тутанханум, каким бы изящным и сложным искажением это слово не было, отсылает читателя к Тутанхамону и далее к кушитам, к Мероэ, к Нигеру, к Ониче, где нашего поэта не стояло. Но здесь Финтан, его мама, отец, африканские друзья и английские разведчики. На краю древнеегипетской ойкумены тьма народу.

Отец Финтана

День рождения Финтана, главного героя романа Ж.М.Г.Леклезио «Онича» совпадает с днём рождения автора — будем считать поэтому, что Финтану 13 апреля 1948-го года исполнилось восемь лет, поскольку Ж.М.Г.Леклезио родился в 1940-м году. В восьмой день своего рождения Финтан прибыл вместе со своей мамой, итальянкой Марией-Луизой, в африканский Порт-Харкорт после месячного морского путешествия из Франции. На причале его ждал отец, англичанин, служащий торговой компании в Ониче, городе, расположенном на территории будущей Нигерии и будущей, но несостоявшейся Биафры. То есть Финтан приехал с пепелища на пожар. Всю жизнь Финтан находился с отцом по разные стороны линии фронта: Финтан и его мама — в Италии, отец — в Африке. Как получилось, что они разлучились, Ж.М.Г. Леклезио не рассказывает. Он так же не говорит о том, был ли отец Финтана солдатом: приходилось ли ему снаряжать самолёты, летевшие бомбить Италию, и при этом молиться о том, чтобы бомбы миновали жену и сына — молчок. Однако Финтан, несмотря на любовь к Африке, сначала заочную, внушённую мамой, а потом и очную, к отцу испытывает безотчётную неприязнь, которую нельзя объяснить только обработкой в духе «англичане — свиньи», которой Финтана подвергла одна из его тётушек. Его неприязнь глубже семейных склок, глубже идеологии. Мир, в который Финтан попадает, сначала на пароходе, а потом в Ониче, полон примеров несправедливого отношения англичан к африканцам, к их языку и к их верованиям. Однажды его отец на глазах африканского друга Финтана, спасая кур, убил сокола, кружившего в небе. А сокол оказался богом: маленький африканец «…показывал на пустое небо, где только что кружил сокол, и всё твердил: «Him god!» Страница 68-я. Ж.М.Г. Леклезио. Онича. Спб. 2009-й год. Амфора. Перевод Л. Ефимова. Финтан почувствовал страх и, не в первый уже раз, стыд. Убийство сокола стало ещё одной причиной для того, чтобы «…не надевать чёрные ботинки, бегая по травяной равнине». Страница 69-я. Ведь это были английские ботинки. Однажды Финтан разрушает термитник, а термиты, по словам африканского его друга, заставшего Финтана за неблаговидным занятием, тоже божества, да ещё и защитники от саранчи, «…без них мир был бы опустошён». Страница 70-я. Окружной комиссар устроил чаепитие в своём саду для соотечественников и там же назначил рытьё котлована для бассейна. «…рабочие оказались чернокожими заключёнными — …либо не смог найти никого другого, либо просто не хотел платить. Они прибыли одновременно с гостями, скованные длинной цепью». Страница 73-я. Предложение матери Финтана дать рабочим хотя бы попить, вызвало скандал. Да, она ещё назвала невольников людьми! Окружной комиссар перестал с нею здороваться, а муж больше не приглашал на общенациональные чаепития. На этом скандале роман замер, как корабль на мели, — падать отношениям в семье Финтана дальше некуда. Трудно представить себе, что придётся сделать его отцу — какой подвиг совершить или как открыться, — чтобы сдвинуть роман с места и заставить плыть дальше. Боюсь, ему придётся перестать быть англичанином.

Африка зовёт

Всё зовёт меня в Африку. Эдуард Лимонов пишет: «Поедем в Африку, мой друг! Там в Африке, слоны Танцуют грузно, ставши в круг, И бивни их сильны. Там в Африке ночная тишь И по ночной стене Летучей, двигается мышь Как тени на луне. …Корабль в Африку поплыл… А я несчастным был…» Из стихотворения «Неверная жена-I». Из книги «А старый пират». Москва. Ад маргинем Пресс. 2010-й год. Страница 114-я. А Виктор Шкловский вспоминает песни своего детства: «Как телеграф известие Такое нам принёс, Что немцы храбро заняли Пункт важный и большой И утвердили в Африке Права страны родной, Права страны родной… С тех пор в Берлине стар и млад Одно лишь и твердят: Нах Африка, нах Африка, Нах Ки-ка-Камерун». Из хрестоматии «Улей, полный звенящих пчёл». Издательство «угк». 2007-й год. Екатеринбург. Страница 186-я. И у меня есть, с кем в Африку уйти — есть ещё четыре откровенно африканские книги, и при этом их число само собой увеличивается: когда я обратился к роману Нгуги ва Тхионго «Пшеничное зерно», мне казалось, что у меня только две африканские книги. Потом я прочитал подряд четыре афрокниги, и у меня есть возможность прочесть, как сказано, ещё четыре. А может быть, пять. Специально этим вопросом я не задавался — они сами возникают. Но есть и книги, которые сопротивляются засилью африканской литературы, особенно те из них, которые только что были приобретены. Да, да, да — купил. Купил за 500 рублей, включая оплату почтовых расходов, книгу С.Валянского и И.Недосекиной «Четыре встречи. Жизнь и наследие Николая Морозова». Москва. Аст. Хранитель. 2006-й год. Купил, отчасти, в продолжение тюремных историй А.М.Козлова и Евгения Иванова (Дмитрия Правдина). Ведь Николай Морозов тоже узник, способный дать фору многим, если не большинству невольников прошлого, настоящего и, скорее всего, будущего. Купил за 90 рублей книгу Леонида Юзефовича «Песчаные всадники», включающую заглавный роман и два рассказа. Москва. Зебра Е. 2005-й год. Купил в надежде на то, что однажды вектор моего чтения переменится с африканского на азиатский, а у меня уже будут заготовлены для неё книги. В чём будет смысл этой перемены? Не знаю. Купил за 234 рубля 50 копеек роман или, может быть, поэму Марии Рыбаковой «Гнедич». Москва. Время. 2011-й год. И наконец, получил в подарок книгу Эдмунда Родса «Пропаганда. Плакаты, карикатуры и кинофильмы Второй мировой войны 1939-1945. Перевод Ю.К.Бардина. Москва. Эксмо. 2008-й год. Бросается в глаза, что русская пропаганда более, чем какая другая, упирала на союз с англичанами и американцами. Конечно, автор отбирал плакаты для своей книги, но мотив, всё-равно, интересный: кто же теперь виноват в том, что приходится доказывать свою роль в этой войне. Дмитрий Правдин, например, в книге «Записки из тунисской тюрьмы» пишет, что тунисцев учат в школе тому, что победу в войне одержали американцы и точка. Без всяких боковых сюжетов. А русских не было. Африка, что ж. А теперь Ж.М.Г.Леклезио. Онича.

Запрещённые мандарины

На рынке цитрусовых в сегменте «мандарины» произошла катастрофа — под именем «мандаринов» ныне предлагается покупателю что угодно, но только не они — не мандарины. При том она произошла, когда ещё живы люди, которым подлинные мандарины знакомы — они получали их в детстве в новогодних подарках вместе с леденцами и конфетой «Гулливер». Но знатоки и любители, глядя на мандариновую катастрофу, молчали, — какие уж там демонстрации протеста и акции саботажа — корчились от кислятины, плевались косточками, но молчали. И — самое главное — продавцы и покупателей цитрусовых при этом остаются довольны друг другом: не слышно ни о каких столкновениях между ними, ни о каких словесных баталиях — ничего. Парадокс! В это же время на книжном рынке, во всех сегментах, за исключением запрещённой литературы — слава Богу, хоть что-то запрещают, — нет никакой катастрофы, если не считать ею полное изобилие. И стоит крик — книгоиздатели недовольны читателями, которые мало покупают и вот-вот вообще перестанут читать, а читатели недовольны книгоиздателями, которые опять произвели не то, хотя они давным-давно произвели уже всё — и что хотелось и что не хотелось бы кому-то прочесть безотносительно качества, потому что качество достигло такого уровня, когда книги можно покупать с закрытыми глазами. Хотя я, по старой привычке, их держу открытыми — пережиток. Ну да, купил несколько новых книжек. За 282 рубля купил роман Александра Проханова «Русский». Издательство «Рипол классик». 2011-й год. Москва. Привлекло экстравагантное, даже вызывающее название, но купил я его в первую очередь из-за описаний того, как главный герой видит и слушает город — даже «дома казались ему огромными клавишами, каждая из которых издавала особый звук…» Страницы 6-я и 7-я. За 396 рублей купил книгу Кристофера Росса «Меч Мисимы. По следам легендарного писателя и самурая». Издательство «Добрая книга». Москва.2009-й год. Перевод И.Колбутова. Рассказчик пытается найти меч, которым была во время сэппуку отсечена голова великого писателя. Путешествие экстремального фетишиста. Для меня — это эмоциональный хвост к романам Юкио Мисимы. В Набережных Челнах за 143 рубля купил роман Орхана Памука «Джевдет-бей и сыновья». Спб. Амфора. 2007-й год. Перевод М. Шарова. Купил тоже из-за описания того, как герой слушает город, но сейчас найти его не могу, хотел процитировать, и уже не уверен, что вообще видел его в этой книге. За 199 рублей купил книгу «Улей, полный звенящих пчёл. Ребёнок интонирующий в воспоминаниях детства XIX — последней четверти XX вв. (по материалам русской автобиографической прозы)». Составление, вступительная статья и комментарии Т.И.Калужниковой. Екатеринбург. Издательство «угк». 2007-й год. Научную часть этой книги мне вряд ли когда-нибудь доведётся понять, но надеюсь насладиться частью хрестоматийной, а она о том, как русские дети переживают (переживали) звуки. Купил… Нет, об этом в другой раз. Кстати, о мандаринах: может быть, их просто запретили?

Прерванная метаморфоза

Набережные Челны — чистый, без примесей, — например, без влиятельной старой городской части, советский футуристический проект, который не только осуществился, но и жив-здоров до сих пор. В этом городе — из футуристического — нет перекрёстков с левым поворотом, а значит, — одно следует из другого — здесь не может быть монументов, выполненных в традиционной манере, которые освящают традиционные перекрёстки других городов. Хотя, конечно, не сложно вообразить себе самые разные способы изменения среды, которые могут произойти и в Набережных Челнах — например, эпидемию гипертрофированной мелкой пластики, вышедшей из квартир и ресторанчиков подышать свежим воздухом. Не удивительно, что люди, отвечавшие когда-то за визуальную среду города, сделали ставку на Ильдара Ханова, хотя, как я могу понять, осуществить им удалось только два проекта — один «Родина-Мать-Птица-Феникс», другой — «Регби» — точного названия не знаю. При этом «Регби», хотя и находится недалеко от входа на футбольный стадион, воспринимается как изгнанник — на окраине, у заборов частного дома, вдали от главных магистралей. Родина-Мать это движение и настолько мощное и стремительное, что зритель может видеть только один его момент, об остальном — догадываться. В «Регби» движение происходит внутри видимого пространства, в котором возникает множество связей, они сложны, но замкнуты на самих себе. Не сложно предположить, что эти монументы были частью метаморфозы, которая в Набережных Челнах происходила, но до конца не проявилась: бабочка — «Птица Феникс» — и куколка — «Регби» — есть, не хватает гусеницы и мелкой пластики. Утеряны навсегда.