Тон

Тон автора — вот, что удивляет больше всего: не то, о чём расска- зывается, а тон. Может быть, это тон понимания — или всепонима- ния, — если такой бывает. И всепрощения. Старый бельгийский зэка, — фламандский националист и жертва освобождения Европы от фашизма, — пишет в тюрьме книгу о своей жизни. Филип Де Пиллесейн, да. Роман «Люди за дамбой». Роман состоит из множества рассказов-случаев, точно так же, как из них состоят любые воспоминания. Они, правда, не составляют кружева и не уводят внимание читателя далеко от главного героя. Когда слушаешь устный рассказ, фигуру рассказчика тоже не упускаешь из виду — она перед тобой. Но как достигается связь автора, главного героя и персонажей в романе Филипа Де Пиллесейна — не ясно. Возможно, персонажи книги как раз привязаны к автору  тоном. Читатель находит тон, а тот отсылает к своему всепонима- ющему и всепрощающему центру. Читая о родной деревне Филипа Де Пиллесейна, которую он не пожелал спрятать за псевдотопонимом,  попадаешь в паутину родственных и соседских отношений, которая держится именно на тоне. Резкие слова и движения обрывают нити, из которых она соткана. На странице 187-й речь заходит о деревенском юристе, который автору и главному герою никто. Кажется, с ним можно не церемониться. «…он брал от жизни всё, что только мог брать от жизни нотариус в деревне, в которой смиренно жили рабочие, крестьяне и мелкие буржуа, воспринимавшие людей побогаче как горькую необходимость, которая досталась им от Бога и природы…» Страницы 187-я и 188-я в издании 2004-го года. Москва. о.г.и. Перевод с нидерландского Дмитрия Сильвестрова.  Деревня ещё та — фабрики, пристани, пароходы, баржи, ярмарки. Это, скорее, большое промысловое и торговое село или даже город. Нотариус в нём — босс. Но что, собственно говоря, он брал от жизни? «…в противоположность другим людям этого (своего) сорта он не наведывался в город, чтобы найти там замену супружеским объятиям, а потворствовал своим вкусам на хуторах, где дочка трактирщика, а то и молодая крестьянка охотно принимали его подарки». Страница 188-я. Вот и всё. Обращаться не к городским профессионалкам, а к хуторским полу-профессионалкам — невинная деривация. «…это не вредило ни его положению нотариуса, ни отношениям с людьми его круга. У кого есть деньги, тот может позволить себе больше, чем прочие, и его не станут меньше уважать из-за поведения, которое других сделало бы отбросами общества». Страница 188-я. Упорство, с которым Филип Де Пиллесейн настаивает на социальной норме поведения нотариуса, конечно, наводит на подозрения, — так ли уж невинны были забавы этого персонажа, — но объясняется оно просто: у нотариуса была дочь. Никто не поручится за то, что нотариус не сделается отцом жены главного героя. Дедом его детей. Пусть уже покойным. Что между ним и главным героем не протянется паутинка. Тон выдаёт связи.

Соблазн

Krinka Существует соблазн гончарного мастерства: глина мягкая, а значит, она лёгкий, удобный, податливый материал. Неудачное изделие из глины можно смять и переделать. Как будто лепишь из пластилина. Говорю о собственных соблазнах. Неправильно раскроенную ткань не переткёшь, доску заново не вырастишь. Можно перековать металл, но какие же это труды! Посетил мастерскую «Таволожская керамика» в селе Верхние Таволги, где прослушал краткий курс гончарного производства; разрисовывал глиняную фигурку свиньи — хотел сделать из неё рыцаря Мальтийского ордена, а потом медсестру — и всё из-за четырёхконечного бантика у неё на шее, — не получилось; а потом фотографировал хороших людей, которые пытались работать за гончарным кругом. Выяснилось, не без интеллектуальной поддержки работниц гончарной мастерской, что самое главное в гончарном деле — это вовремя остановиться. Человек впервые сидит за кругом и у него получается чашка. Отлично! Срезай и уходи. Но человек думает, что чашки ему недостаточно — он может сделать крынку. И в самом деле, через время у него получается крынка. Но человек думает: ему по силам сделать амфору! Но вдруг крынка сминается и обращается в кусок глины. Вовремя остановиться — универсальное правило, конечно, но проявляется оно в гончарном деле предельно наглядно.

Прожектор

Projektor Музей военной техники в городе Верхняя Пышма. Советская бронетехника и артиллерия довоенные, военные и современные. Американские автомобили, поставлявшиеся по ленд-лизу. Всё выглядит так, будто только что получено с военных складов. Охранники утверждают, что техника восстановленная. Посмотрите, говорят они, даже пробоины в танковой броне не заделаны, но помечены красной краской. Если это так, перед реставраторами и, вообще, перед создателями музея надо снять шляпу. Приложить ладонь к козырьку. И музей будет расширяться: здесь пока есть только один самолёт, — миг-21 — а из кораблей только два полномасштабных макета. Будут и корабли, говорят охранники, и самолёты. Хотя, кажется, что музей уже полностью охватывает историю военной техники прошлого века. Нет кв, замечает охранник. Возле каждого экспоната табличка с краткими пояснениями. Самое фантастическое в них — количество выпущенных экземпляров. Танк воспроизводился десятки тысяч, а гаубица или миномёт — сотни тысяч раз. И какой танк! Какой миномёт! Ракетные установки! Амфибии! Вот и спрашиваешь себя: как русская армия, имея в годы Второй мировой войны самое передовое оружие, понесла такие жестокие потери в живой силе? Не понятно.

«Они умеренно любили друг друга»

Необыкновенные бельгийские (точнее, фламандские) женщины — героини романа Филипа Де Пиллесейна «Люди за дамбой». Издательство о.г.и. Москва. 2004-й год. Перевод с нидерландского Дмитрия Сильвестрова. Слова, ставшие заголовком статьи, можно найти на странице 225-й. Спокойные, сдержанные, терпеливые, воспитанные, верные, расчётливые в отношениях с мужчинами. Рациональные. «…я рада …что мы наконец можем спокойно поговорить. Я бы не хотела, чтобы вы обманывались на мой счёт. Не думайте, что в моих правилах разрешать себя целовать, и не думайте, что я это делаю, чтобы… я делаю это не для того, чтобы у вас были передо мной какие-то обязательства. Я знаю, что между нами ничего быть не может. Я сама этого не хотела бы, и вы можете об этом не беспокоиться. Но в жизни выпадает так мало счастливых дней, что мы не должны их упускать». Страница 146-я. Признание в любви, похожее на  деловое предложение. Оно будет принято. Правда, обязательство не иметь обязательств легко подвергнуть разрушительным испытаниям, но контрагентом влюблённой девчонки выступает не обезумевший от любви дурень, а фламандский финансист, пусть начинающий. Да, в конце концов ему придётся стать свидетелем на свадьбе возлюбленной и физическим отцом юридически чужого ребёнка. Да, иногда она будет украдкой махать ему рукой от двери своего дома. Но контракта они не нарушат: заключили, выполнили и разошлись. Помимо брачного контракта в Бельгии начала двадцатого века существовал, по-видимому, контракт добрачный и внебрачный. Предметом такого рода договоров могла быть некая сила, которая «…приходит сама не знаешь как и почему…» Страница 147-я. Но чаще всего они оформляли тривиальные имущественные отношения. Дочь многодетного старьевщика «…с отвращением выносила нищету большой, голодной семьи и с нетерпением ожидала дня, когда её прекрасное, созревшее тело сможет насладиться тонким бельём и красотой хорошо сидящего платья.» Страница 182-я. Ей удалось выйти замуж за богатого крестьянина, а также заключить соглашение с одним юристом, которое позволило ей начать и развить собственное дело. Всё, что препятствовало исполнению второго, дополнительного контракта тщательно устранялось. Слухи игнорировались, дети, в общем, тоже.  «…даже в угаре первых дней после свадьбы она всегда думала о том, чтобы не заиметь детей. Она испытывала отвращение к этим сопливым паршивцам, которые копошились в её грязном отцовском доме и которых криками и шлепками выгоняли на улицу…» Страницы 184-я. Впрочем, возникли форс-мажорные обстоятельства — юрист умер во время исполнения договорных обязательств. Но никакого скандала не произошло. Форс-мажор предусмотрен договором. Чтобы оттенить поведение фламандок Филип Де Пиллесейн рассказывает о судьбе женщины, в которой текла какая-то иная, восточная кровь. Соглашения с мужчинами она постоянно нарушала, — она не считала их обязательными для себя, — и довела дело до беды. Лучше, конечно, контракт, чем беда.

Лес реклам

Les reklam Прекрасное зрелище. Почему? Объясняю. Во-первых, феномен лесной рекламы пока что необычен. Когда выезжаешь из города кажется, что ничего более необычного, чем ряд берёз и сосен, а то и осин, быть не может. Но когда ряд деревьев становится чересчур длинным, говоришь себе: пусть будет что-то другое. И иногда оно является. От разнообразия до красоты один шаг. Во-вторых, феномен этот расположен к человеку. Он дарит надежду. Заблудишься, например, в лесу, поднимешь голову, чтобы поглодать коры и увидишь: «Эвакуатор». Позвонишь по указанному телефону и будешь спасён. В-третьих, лес населён, а скорее всего, даже перенаселён, если в нём не осталось свободной от рекламы берёзы. Жители его не партизаны, не отшельники, не отцы-пустынники, не лесные братья, а люди с положительной жизненной позицией. Предприниматели. Следовательно, и в-четвёртых, экономика леса, если судить по количеству рекламы, давным-давно вышла из стагнации, а двигателем её выхода являлась, если судить по содержанию рекламы, не нефть и не новейшие технологии, а строительство. Доски, бетон и кирпич. В лесу, по крайней мере, так. Что делается в степях — не знаю. Не проезжал.

В тишине

После нескольких начальных идиллических страниц стало нарастать напряжение, возникли и развились конфликты и в конце концов родная община Филипа Де Пиллесейна, автора романа «Люди за дамбой», предстала клубком жестоких противоречий, доводивших людей и до тюрьмы и до смерти. Издательство о.г.и. Москва. 2004-й год. Перевод Дмитрия Сильвестрова. Бельгия. Начало двадцатого века. Паромщик сцепился с фабрикантом прядильной фабрики из-за женщины: женщина погибла, фабрикант лишился оконного стекла. Егерь вошёл в конфликт с нотариусом из-за квот на отстрел дичи: егерь попал в тюрьму, репутации нотариуса был нанесён серьёзный ущерб. Брат главного героя избил сына общинного врача из-за сестры: результат — тюрьма и травма. Торговец песком рассорился со своей сожительницей на почве ревности: женщина погибла, торговец, бросив баржу, бежал. Увеличилось не только количество конфликтов, но и возрос их уровень: от трактирных драк они доросли до требования справедливого суда. Вплелась этническая тема: учитель не уделяет достаточного времени французскому языку. А в армии без него не станешь капралом. Дело, наконец, дошло до конфликта церкви и школы. Сто двадцать, по-видимому, лет назад в Бельгии к власти пришло правительство либералов, которое подготовило закон о школе. С точки зрения Церкви «…по этому закону Бог и его заповеди будут исключены из школьных программ, а дети будут воспитываться согласно догмам язычества. …государственные власти обвинялись в борьбе против веры. …из ненависти к Христу и религии …предлагают принять закон, по которому из школ будет изгнана вера наших отцов и дедов и дети будут расти без Бога и Его заповедей, без распятий, без катехизиса, без молитв. Всё это может привести лишь к безнравственности и разврату, истокам всех общественных потрясений. …мы должны быть также готовы на всё, чтобы помешать появлению школы без Бога в нашей стране и в нашем приходе». Страницы 164-я и 165-я. С точки зрения учителя ситуация была другой. «…то, что катехизис и священную историю вместо них [учителей] теперь будут преподавать духовные лица, никак не ухудшит качества обучения. И поскольку уроки религии теперь будут вести священники, инспекция этих уроков, вероятно, не столь уж необходима, как тогда, когда этим занимались обычные учителя. Распятия из классов не удаляют и молитву в классах читают, как раньше». Страница 166-я. Правда, он забыл добавить, что в школе вводилась гимнастика. «Язычники тоже преподавали её в своих школах, возлюбленные братья и сёстры, и вы знаете, что из этого вышло!» Страница 173-я. Школа учителя была объявлена «школой без Бога». Ему предложили перейти в новую, независимую от правительства школу. Он отказался. Через некоторое время у него возникли проблемы с покупкой угля, продуктов, с жалованьем. Большая часть учеников покинула его. Его больная жена не получила причастия. Он вынужден был уйти работать на фабрику, а его бедная жена умерла. Ни тишина, ни спокойствие при этом не были нарушены.

Тесно

Жить в России тесно. Русских просторов не существует. Россия перенаселена. Свободных земель не хватает. Русские живут друг у друга на головах. При делении общей площади страны на численность населения кажется, что жить просторно, а во дворе нет места для того, чтобы поставить машину. Найдётся место для машины — исчезнет детская площадка. Человек живёт не на квадратных километрах, а на квадратных метрах. Квадратные метры большинству недоступны — видно, слишком много желающих их заполучить. В стране озёр и рек не находится достаточного количества водоёмов пригодных для купания. Приходится купаться в непригодных. Из крана течёт вода, которую невозможно назвать водой — не хватает рек и озёр. В стране морей не хватает пляжей и портов. Из дальних мест сообщают, что русские заполонили какой-то ещё один иностранный город: тесно русским — вот они и бегут, куда глаза глядят, лишь бы под локоть никто не толкал. Или покупают яхты и уходят в океан. Не так просто получить место для ребёнка в детском саду — слишком много детей; в поезде — слишком много путешествующих. Цены на авиационные билеты носят запретительный характер: авиация, по-видимому, не справляется с наплывом желающих улететь в просторные края. К врачу очередь — слишком много больных. Дворники работают мётлами, как будто научно-технической революции никогда не было. Потому что желающих быть дворниками полно. Двадцать дворников — даже если их разобрать на органы — стоят дешевле одной мусороуборочной машины. Города стремительно растут вверх — не хватает земли. Они не могут расти вширь. Русские экспортируют за границу и детей и женщин — а куда их девать? Газопроводы строятся по дну морей — на суше нет места и для них. В метро давка, на улице пробка — думаете, из-за малонаселённости? В автобусах в любое время суток люди едут стоя — нет сидячих мест. Коттеджи в загородных посёлках стремятся забраться друг на друга, как собаки во время случки — негде строить посёлки. Негде строить заводы — их и не строят. Любое строительство превращается в эпопею с выселением, переселением, выжиганием — всюду живут люди. Постоянно изменяются законы — для чего? Для того, чтобы хоть как-то занять армию экономистов, юристов и бухгалтеров. Дворнику — метла, юристу — закон. Пусть потешатся. Любая авария приводит к жертвам: не справился с управлением автомобиля — десять человек; неправильно закрутил гайку — сто человек. В самой большой стране мира постоянно возникает тема намывных территорий — ну не хватает земли! Отдельные группы населения особенно велики: слишком много солдат, милиционеров и пенсионеров. Государственных служащих тоже много, но очереди возникающие то там, то сям ясно указывают на то, что остального — негосударственного — народа ещё больше. Пожар в заповедном лесу приводит к гибели военных баз. А где бы они могли ещё располагаться? Общины ссорятся из-за неугодий. Мёртвым не хватает кладбищ. Тесно жить, тесно умирать.

Привет от букинистов

Как изысканы и прихотливы бывают пути, ведущие писателя к сердцу читателя! Вот, например, пришёл «Дон Касмурро» — «…самый совершенный из романов Машаду де Ассиза», как сказано в предисловии к нему. Бразильская литература. Любовь и ирония:  двигатель романа использует, кажется, эту смесь. Он разбит на десятки мелких — иногда в несколько строк — главок, что само по себе вызывает симпатию. Короткая глава лучше длинной — не знаю даже почему. У всех главок есть названия, иногда довольно необычные. А кроме того, журнал, в котором впервые опубликовался Машаду де Ассиз, назывался «Мармот», то есть «Сурок». А «Тарбаган» — это тоже «Сурок». Нельзя не купить. Москва. 1961-й год. Гослитиздат. Перевод с португальского Т. Ивановой. 70 рублей 00 копеек наличными. В пару к Машаду де Ассизу объявился трактат болгарского философа Кирилла Василева «Любовь». Давным-давно уже держал его в руках, надеясь на то, что это самоучитель. И на самом деле он посвящён любви женщины и мужчины, а в оригинале, скорее всего, даже любви человека и человека. Но ничего пошагового в нём нет. Кирилл Василев ориентирован на русскую культуру — количество цитируемых им русских авторов впечатляет. Русская культура ответила Кириллу Василеву взаимностью: вступительная статья доктора философских наук, общая редакция доктора медицинских наук и пять переводчиков с болгарского. Все, наверное, кандидаты наук. Правда, перевод всё-равно сделан с сокращениями. Названия глав захватывающие: «Любят ли животные?», «Структура половой любви», «Обоняние». 75 рублей 00 копеек. Нашёлся и роман Ханса Фаллады «Крестьяне, бонзы и бомбы». По немецки название лучше звучит — «Bauern, Bonzen und Bomben». Лучше было бы перевести «Крестьяне, чиновники, взрывчатка». Шутка. Горячие головы иногда сравнивали современную Россию с Веймарской республикой — вот и посмотрим, можно ли найти их тезису подтверждение в беллетристике. Крестьянское движение конца двадцатых-начала тридцатых годов двадцатого века, полицейские акции — тогда немецкая полиция работала не дубинками, а шашками, — и первый литературный успех Ханса Фаллады. Перевод Н.Бунина. Москва. «Художественная литература». 1984-й год. 65 рублей 00 копеек. И наконец, объявилась повесть Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда». Издание 1951-го года. Гослитиздат. Москва. «Постановлением Совета Министров Союза сср от 7 июня 1947 года Некрасову Виктору Платоновичу присуждена Сталинская премия Второй степени за повесть в «Окопах Сталинграда». 200 рублей 00 копеек. Гравюры на дереве для этой книги исполнили художники В. и Ю. Ростовцевы. Есть шнурок-закладка. Прекрасный книжный образец сталинской эпохи. К сожалению, изумруды и рубины, украшавшие переплёт, созданный художником Н.Шишловским, утрачены, а золотые и серебряные элементы декора, в том числе заклёпки и застёжки, безжалостно выдраны. Не исключено, что они спасли хозяина книги в годы свободы и демократии от голодной смерти. Повесть не читал. Когда дорос до неё — из библиотек её уже изъяли. А читать потом современные издания не хотелось. Но пути к отступлению  теперь  отрезаны.

Голодать и размножаться, размножаться и голодать

Бельгия. Сто двадцать пять лет назад. «Нищие толпами бродили повсюду. Местный полицейский прибил на сараи дощечки с надписью: «Просить милостыню воспрещается!», — и жандармы то и дело появлялись на хуторе. Это было в самом начале зимы… Почти никто из детей не ходил больше в школу. …по воскресеньям в церкви зияли пустые места, а у тех, кто сонно прислонялся к колоннам или, склонив голову на грудь, в полудрёме сидел на скамьях за барьером, где не нужно было платить за сидячее место, были печальные глаза больного животного. …чуть коснувшись своими немытыми руками святой воды и блеснув ими в едва заметном крестном знамении, шли они молча домой и укладывались на мешки с соломой …с первым веянием весны …мужчины и дети снова, как раньше, отправились бродить с нищенскими сумами. Когда жандармы указывали им на доски с надписями: «Просить милостыню воспрещается», они говорили: — Мы не умеем читать. Были и такие, кто давал поймать себя на мелком воровстве, чтобы попасть в тюрьму, где была хоть какая-то пища». Филип де Пиллесейн. Люди за дамбой. Москва. о.г.и. 2004-й год. Перевод Дмитрия Сильвестрова. Страницы 33-я, 34-я, 39-я и 40-я. Кажется, что рассказ ведёт не дерзкий европейский интеллектуал, а примятый жизнью крестьянин, у которого нет сил удивляться ни голоду, ни эпидемиям. Но жаждой размножения, которую проявляли нищие, больные и голодные люди, восхищается даже он: «…всё равно там рождались дети». Страница 34-я. «…просто чудо, как это такие крепкие, пухлые дети рождались среди такой нищеты». Страница 31-я. У прядильщика Стинюса было двое детей. «…старшая работала на фабрике, а младший уже стоял за колесом у …прядильной дорожки …Между этими детьми пятеро умерли». Страница 30-я. То есть всего  у него было семеро детей. А вскоре умрёт и старшая, потому что доктор — «…это подходит для бюргеров и для тех, у кого есть деньги. А уж беднякам надо выздоравливать без доктора и без доктора умирать». Страница 37-я. И без доктора рождаться. С семи лет крутить колесо домашней прялки, с девяти — отправляться на фабрику. Когда у Стинюса останется один и к тому же взрослый ребёнок, он скажет: вроде бы жить стало полегче. Не понимая даже с чем это связано. И сколько стоила рабочая сила в условиях неконтролируемого размножения? Две буханки хлеба в день. Нет смысла переплачивать, когда нищие толпой стоят у фабричных ворот. Единственная, кажется, сила, которая чувствовала беду, была церковь: хотя бы вне брака не плодитесь! Хотя бы в пост не зачинайте! Никто не слушал: и без брака, и в браке. «Хотя старики и говорили, что глупо голод женить на бедности, то там, то там возникали новые семьи. Какой-нибудь маленький домик, с новыми заботами и детишками, которых тоже не минует колесо прялки, как только они перестанут под стол пешком ходить». Страница 40-я. Ну и куда их девать, этих нищих бельгийцев? В Конго.

Наша работа

В воскресенье. Входил в вагон метро с фотоаппаратом на плече. Неловко зацепил объективом за дверь. Крышка объектива слетела и упала в щель между вагоном и перроном. Женщина, идущая следом заметила: — У вас что-то упало! Душа у меня упала! Вышел из вагона. Хотел по убытии поезда прыгнуть на пути, но постеснялся других пассажиров. Посчитал колонны, приметил рекламу в качестве ориентира и пошёл к работнице, которая сидит в будке и наблюдает за работой эскалатора. — Понимаете, — начал я оправдываться, — уронил крышку от объектива. При этом подумал: «Боже мой! Крышка! Сейчас мне скажут, чтобы не мешал работе метрополитена». — Где? — спросила она. — Возле шестой колонны, если считать отсюда. Она сняла трубку с телефона и сказала: — Петрович (на самом деле Петрович), там крышку уронили возле шестой колонны. Выйдешь? — Сейчас выйдет, — сказала она мне. — Ждите. «Ждать? — подумал я. — Наверное, не выйдет». Но всё-таки пошёл к шестой колонне, радуясь тому, что номера колонн даны в согласии с моей, то есть обыденной, интуицией. К шестой колонне подошёл человек в форме и с приспособлением в руках, похожим на ухват. — Точно здесь? — спросил он. Я посмотрел на рекламу и подтвердил: — Да. Мы стали всматриваться в подперонную тьму, пытаясь рассмотреть в ней чёрную крышку. Ничего не увидели. — Знаете что, — сказал Петрович, видя моё отчаяние, — ночью отключат напряжение. Я передам рабочим. Они осматривают пути и собирают вещи, которые на них падают. «Напряжение! — вздрогнул я. — Электрические поезда! В отличие от трамвайных линий в метро всё напряжение внизу!» — Зайдите завтра, — сказал Петрович. — А вы будете работать? — Нет, но я всё передам новой смене. «Ладно, — подумал я, — пусть крышка не найдётся, но зато жив остался». Начал ждать понедельника. Один хороший человек сказал, после того как я поделился с ним бедой: — Крышку можно поискать в магазинах, только вряд ли она будет с логотипом. — Без логотипа? — переспросил я. Представил крышку без логотипа и едва не разрыдался. В понедельник утром пошёл в метро. — Вчера крышку от фотоаппарата обронил, — сказал я женщине, сидевшей в будке у подножия эскалатора, — здесь, возле шестой колонны. Петрович обещал достать. — Минутку, — сказала она и взяла трубку телефона. — Тут за крышкой пришли. Вынесешь? — Вынесет? — я не поверил своим ушам. — А что тут такого? — спросила женщина. — У нас люди и сумочки роняют, и ключи, и босоножки. На босоножках она рассмеялась. «Но крышку от объектива, наверное, ещё никто не ронял, — с гордостью подумал я». Вышла ещё одна женщина. Откуда они появлялись, не понял. С крышкой. — Может быть, я мог бы чем-то… как-то… — Я запинался от счастья. — Нет-нет, — сказала женщина, — это наша работа. Наша работа! Да ради таких слов я ещё раз крышку оброню.