Недоразумение бронзового века

Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. IIСтроителем лодки «Ра» был Абдула Джибрин и его братья, которые строили тростниковые лодки на острове Чад. Экспертом по тростниковым лодкам выступал шведский учёный Бьёрн Лангстрём,  который не очень верил в то, что они способны преодолевать большие морские расстояния, но «когда он увидел, как группа из Чада связывала папирус в длинные снопы, из которых сшивался корпус судна, он заинтересовался». И в конце концов, «разработал чертежи и дал совет по оснастке и размещению хижины и рулевых вёсел». [1] Однако между африканцами и шведами возникли глубокие эстетические разногласия. Африканцы знали лодки, у которых закруглялся только нос. Корабль, у которого возвышается и нос и корма, был противен их духу, строить его они не могли, потому что «у кадая не может быть нос с обеих сторон!» Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaОни хотели, как всегда, обрезать папирус таким образом, чтобы у судна была плоска корма». [2] Плоская корма – наилучшее решение для тростниковой лодки и это подтвердили последующие события. Они не поддавались на уговоры, отказывались работать и однажды ночью «пробрались к «Ра» и обрезали папирус так, как они привыкли это делать». [3] Оставили лодку без возвышенной кормы. «Тур ужаснулся от того, что увидел. Вместо красивого закруглённого конца корма превратилась в нечто похожее на помазок для бритья». [4] Ему пришлось смягчать упрямцев подарками, заново наращивать корму, рискуя ослабить конструкцию, но не поступаясь древними художественными принципами скандинавских мореходов: у корабля должны быть подняты нос и корма подобно рогам быка. Быки были элементом власти в бронзовом веке. Бычья власть, а там и её символы, сплетались с властью мореходов и всадников, приспосабливались к ним. «Образ конного воителя был веянием с востока. Прежде доминирующим символом зверя был бык». [5] В искусстве проявляются «изображения лошадиных голов с рогами», и «не только коней, но и воинов». [6] Конь и колесница становятся «атрибутами элиты», но не занимают столь «исключительного места как у степняков», по той причине, что «излюбленный мотив той эпохи» – «длинная и стройная лодка с изящно изогнутыми двойными штевнями на корме и носу», [7] а мотив быка постепенно скрывается. «Нордическая мореходная культура» представляет собой непрерывное развитие культуры двухштевневых лодок, которая становится третьей симбиотической формой власти после человека-быка, человека-лошади, но основывается на связи человека с деревом. Человек-дуб. Человек-ясень. Лодка неподвижна, несмотря на то, что она движется, она оседлая, у неё есть осадка, она требует присмотра и ухода, подобно лошади. Мореходы как будто неподвижны, поскольку им не нужно двигаться, идти, но являют образец подвижности – они воздвигают лодку, плывут и правят. Кажется, эти симбиозы ушли в прошлое. Но мореходы, всадники и пахари до сих пор управляют прекрасным.

[1] Рагнар Квам. Тур Хейердал: биография. Книга II. Человек и Мир. Перевод С.А. Машковой. Москва. Весь мир. 2011. Страница 320-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009. Страница 167-я.

[6] Здесь же.

[7] Клиндт-Йенсен, цитата. – Здесь же, страница 168-я.

Русские звездочёты и землемеры не сдаются

Jack Goody. Pohishenie istoriiВот уже два столетия Западная Европа доминирует «в конструировании всемирной истории. Другие цивилизации – арабская, индийская и китайская – располагали своими особыми всемирными историями», и располагают, хотя обольщаться своей уникальностью не должны, поскольку «всё является до некоторой степени особым». [1] В самом безнадёжном положении оказались другие европейцы – не западные, — раз уж однажды произнеся «а», то есть, отнеся себя к западноевропейской цивилизации, они должны сказать «б» — включить свою историю в состав той, которую конструирует западноевропейская историография, пусть в обмен на участие в этой работе. Не без вспышек сопротивления, если вспомнить французский революционный календарь. История держится на двух основаниях – на представлении о времени, то есть на особой организации событий, и на организации пространства. У народа, стремящегося иметь собственную историю, должны быть особые представления о времени и пространстве, даже в условиях, когда «измерения, в которых мы воспринимаем пространство и время, установлены Западом». [2] Эти условия возникли, конечно, не случайно: «европейская экспансия во всех частях света требовала учёта времени и создание карт, что задавало структуру как истории, так и географии». [3] Вполне техническая потребность в морских картах, понятных для всех мореходов всего мира, привела к преобразованию времени и пространства, а вслед за этим истории на основе исключительно европейкой точки зрения. «Каждый видит мир собственными глазами», [4] однако, «что было характерно для усилий европейцев (так же как и для представителей менее сложно организованных обществ), так это их пристрастие к навязыванию собственной истории остальному миру». [5] То есть они стремились обязательно навязать потребителям представления, не имевшие прямого отношения к товару. Русские, между тем, несмотря на то, что столетиями находятся под европейским давлением, сумели сохранить свои представления о времени, включая сюда два календаря – европейский и церковный, который европейский в значительно меньшей степени, и своё понимание пространства, включая не только техническое его измерение, например, собственную систему глобального позиционирования, но и знание того, где находятся центр мира, святыни и вообще Россия. Обладание пространством, временем, а значит, историей делает русских цивилизацией – независимой, своеобычной, устойчивой культурой. Призыв «противостоять неизбежно этноцентристскому», в данном случае западноевропейскому «характеру любых описаний мира», [6] если иметь в виду русских, никогда не был актуальным, поскольку они всегда сопротивлялись. Приёмы, с помощью которых можно сопротивляться им так же известны: «скептическое отношение к претензиям Запада, вернее, к любым претензиям, исходящим из Европы (или Азии) на «изобретение» неких ценностей – например, демократии или свободы»; «необходимость смотреть на историю «снизу вверх», а не «сверху вниз» (то есть из настоящего)», что означает, видимо, отрицание завершённости истории; «необходимость в полной мере отдавать должное неевропейской истории»; и наконец, должно «помнить о том, что пространство и время не обязательно состоят из категорий «европейского исторического сознания». [7] Сказано про нас.

[1] Джек Гуди. Похищение истории. Перевод О.В. Когтевой. Москва. Весь мир. 2015. Страница 27-я.

[2] Здесь же, страница 28-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 27-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 28-я.

[7] Здесь же.

Одомашнивание власти

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenija«Оседлость по-своему способствовала развитию движения: многолюдные и зажиточные селения стали пунктами кочевых групп, создали вокруг себя новую географию миграций и контактов». [1] Субъектом оседлости выступает не отдельный человек, не семья, не род, не племя, а культура. Человек может вести малоподвижный образ жизни, никогда не выходить за городские ворота, а его культура будет динамичной, и напротив, человек может кочевать, а культура, к которой он принадлежит будет малоподвижной. И не только в том смысле, что он изгой в своей культуре, но именно в связи с тем, что его физическая неподвижность вызывает культурное движение и наоборот. Некоторое количество людей, собравшихся в одном селении, создаёт больше движения, чем те же люди, разбросанные на большом пространстве, возможно из-за того, что «в конкуренции за большие пространства по-прежнему соперничали маневренные группы охотников-воинов, но с появлением городов возникли «горячие точки» этой конкуренции, расширились и усложнились схемы движения». [2] Власть – это культура, которая господствует — не угнетает, но связывает, усложняет и оберегает, — над другими, локальными культурами, представляясь культурой магистральной или кочевой. Оседлая культура, а применительно к бронзовому веку – культура городская, это подвижная, чрезвычайно быстрая культура. Вряд ли возможно в связи с ней говорить, что подвижная культура властвует над культурной неподвижной, но только сверх-подвижная над подвижной. Властность культуре обеспечивают изобретения, не в последнюю очередь технические, которыми для времени возникновения городов были всадники, а «лошадь имела отношение скорее к системе господства, чем хозяйства». [3] Оседлая, то есть локальная культура, не была проектом властвующей культуры, но сама порождала власть как более быструю культуру, то есть культуру, победившую в соревновании на скорость. Оседлый человек, следовательно не был одомашнен властью наряду с другими животными, [4] но сам одомашнил власть, которая явилась из его оседлости, то есть невиданной прежде подвижности культуры. Несмотря на то, что в течение длительного времени магистральная и локальная культуры разделялись физически, кочевники жили отдельно, а горожане отдельно, они находились в пределах одной более широкой общности, и «вирус власти изначально распространялся людьми европейского типа», [5] к которому принадлежали и селяне. И «в социальном плане противопоставление ранних коневодов и земледельцев тем более безосновательно, поскольку кочевники всегда стремились не уничтожить «мирных земледельцев», а подчинить, по-своему оберегая их и храня». [6] Из этого следует, что власть не порождает ни культурных различий, являясь только одной из культур, ни общественного неравенства. Власть колесничих и всадников в симбиозе с оседлыми культурами, возникшая впервые в Русских степях, распространилась по всему степному простору. И этот симбиоз стал целостностью, не позволяющей ни власти переехать и взять по свой контроль других оседлых, получше, ни оседлым выйти из под неё и поискать себе господствующий класс побыстрее. Другим, столкнувшимся с этим симбиозом, приходилось нелегко.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. Страница 149-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 158-я.

[4] Здесь же, страница 150-я.

[5] Здесь же, страница 158-я.

[6] Здесь же, страница 161-я.

Великие сидельцы

Iz mongol'skoj poeziiПосмотрим на русских глазами монгольских поэтов: «Смотрю я глазами поэта-монгола на русские дали, на русские сёла, чтоб ты через древний монгольский язык в поэзию русской деревни проник». [1] В русской деревне они находят элементы культуры, которые кажутся читателю элементами их культуры: «дали»; цвет крыш: «буланые – реже, каурые – часто», и с отсылкой к буддизму — «есть и зелёные, есть голубые»; «избы» иль «хаты» описываются как «жилище в худоне простого арата»; «стоят на Руси с незапамятных пор два ряда домов», то есть вдоль дорог, «а меж ними простор»; хотя «у нас же аилы из нескольких юрт поставишь как хочешь, и в круг их и в гурт»; под русским небом поэту «легко», «привольно и сладко дышалось», «А поле монгольскую степью казалось». [2] Русская деревня, в первую очередь, связывается с простором и движением. Деревня пребывает в движении: «колхозницы-женщины» идут навстречу поэту и он впервые в жизни видит вблизи светлые волосы, автомобили движутся друг за другом, «полные только что собранным хлебом», [3] – хотя деревня как будто остаётся на месте. Но когда поэт возвращается домой, то это движение через движение поезда передаётся его родине – и всей земле — и она вместе со всей землёй устремляется на запад: «и родина мчится навстречу мне». [4] Русская культура, между тем, относится к культурам оседлым, а монгольская – к кочевым, но это противопоставление теряет смысл с точки зрения монгольских поэтов, хотя сохраняет ещё смысл старый, военный: оседлый – тот, кто обороняется, кочевник тот, кто нападает. Оседлый – сидит в крепости, кочевник находится в походе, в набеге, в экспедиции. Кочевой образ жизни связан с большим движением, а оседлый с меньшим, поскольку жизнь без движения вообще невозможна. Но движение в оседлой культуре, например, в русской деревне таково, что заставляет отнести и её к культурам кочевым: пахарь за плугом проходит десятки вёрст, чтобы вспахать своё поле, точно так же как сеятель или жница; крестьяне выезжают на сенокос, расположенный тоже за десятки вёрст от дома; охотники переселяются в зимовье; рыбаки уходят к ловлям и проводят время на реках; гончары, кузнецы и ткачи отправляются на ярмарки; сторожа живут на бахче; бурлаки идут бечевой; паломники отправляются по святым местам; скотопромышленники перегоняют отары из степей на север; гусятники гонят стада птиц в Первопрестольную; зверопромышленники зимуют на островах; дети собирают ягоду в лесах; кто знает ремесло, нанимается в город; бредут рекруты, колодники, а добровольцы идут освобождать братушек; беглые пробираются на Дон. За два века сидения русские добрались до Аляски, а им навстречу вышли столь же оседлые англосаксы. Мир не рождал ещё народов более привязанных к родине, чем они.

[1] Сормууниршийн Дашдооров. Русская деревня: отрывок из поэмы, цитата. Перевод Г.Ярославцева. – Из монгольской поэзии XX века. Москва. Художественная литература. 1981. Страница 211-я.

[2] Здесь же, страницы 211-я и 212-я.

[3] Здесь же.

[4] Долгорын Няма. «Поезд спешит, прибавляет ход», цитата. Перевод Г.Ярославцева. – Здесь же, страница 244-я.

Дитя в пространстве

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaПространство – наша родина. Но когда мы ищем прародину, мы не помним о двух обстоятельствах с этими поисками связанных: во-первых, прародина находится в пра-пространстве, поскольку пространство не является постоянной физической величиной, одинаковой для древнего человека и для современного, оно не существует само по себе, но зависит от человека; во-вторых, у нас не может быть прародины, прародина есть у пра-мы с их праязыком и их пра-пространством. Мы ищем пра-родину только для пра-мы. Для себя мы можем найти родину, но это поиски не научные, а художественные, поскольку наша родина такова, что единственный способ её познать – это её вообразить. Мы можем так же воображать себе пост-язык, пост-родину, пост-пространство и пост-мы, но к моменту их возникновения мы уже не будем существовать. Никто из мы не сможет поверить своё воображение практикой. Но воображая родину или пространство, мы, будучи их современниками, можем понять, правильно ли мы их вообразили, пусть часто уже тогда, когда ничего нельзя исправить в воображённом. Для нас нет времени — мы существуем в самих себе. Но не для самих себя. Нас нельзя обвинить в эгоизме и забвении предков. Поиски прародины – форма приношения, одно из едва ли не навязчивых состояний, которое указывают на возможность связи между мы и пра-мы помимо времени, которого для нас нет, и пространства, которое есть, но выйти за пределы которого невозможно. Мы можем предложить для пра-мы два варианта прародины. Первый удовлетворяет общему и, в том числе, как нам кажется, пра-стремлению человека к предельной локализации места рождения. «Парадокс научного поиска состоит в том, что исследователи пытаются максимально сжать прародину в пространстве и времени». [1] Ныне, глядя с расстояния в семь тысяч лет, пра-родина видится в пределах Передней Азии, Европы или Русских степей, каждый из которых, несмотря на убедительность и «веские основания», [2] представленные в пользу его существования, не удовлетворяет убеждённости человека в том, что родина значительно шире места рождения, больше детства, юности, зрелости, места упокоения и, в общем, больше жизни. «Главным представляется не пункт исхода, а образ праиндоевропейца», а так же алтайца и уральца,  – «воинственного подвижного скотовода, охватывающего своими миграциями огромные пространства. Для мобильного воина «домом» является не шалаш или крепость в одной из точек кочевий, а всё пространство, над которым он господствует, сидя в седле или стоя на колеснице. Очевидно, среди охваченного кочевьями населения были и оазисные земледельцы, и лесные промысловики, но магистральную роль играли подвижные воины. Поэтому индоевропейская прародина по определению не может быть узкой: феноменологически и географически она представляет собой суперкультуру больших пространств, соподчинявшую ряд локальных культур». [3] «От Пиренеев до Урала», [4] от Западной Сибири до Тихого океана и от степей Урала до Ледовитого океана. Мы о такой родине и пространстве могут только мечтать.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009. Страница 139-я.

[2] Здесь же, страница 138-я.

[3] Здесь же, страница 141-я.

[4] Здесь же.

Не надо видеть мелкого

Edward Vadi Said. Kultura i imperializmВеликое событие, а речь идёт о похищении египетской истории французами, содержит в себе механизмы умаления этих событий. «Описание Египта», великий труд французских египтологов, призывая – великое к великому – «великие имена» эллинов и римлян, «помещая, укореняя, упорядочивая иностранное в пределах культурной орбиты европейского существования», «превращает завоевание из столкновения между завоевателями и побеждёнными в гораздо более длительный и медленный процесс, куда более приемлемый для европейской чувствительности, окружённой предпосылками собственной культуры, нежели тот сокрушительный опыт, каким он был для потерпевших поражение египтян». [1] Завоевание осмысливается победителями частями и растягивается на столетия. Но опыт побеждённых, хотя описывается ими как в высшей степени острый, также содержит механизм умаления: «Власть французов наслаивается на его существование побеждённого египтянина», то есть в данном случае аль-Джабарти, «жизнь сжимается до уровня бытия порабощённой частицы, едва ли способной сделать нечто большее, чем просто фиксировать передвижение французской армии, её диктаторские декреты и чрезмерно суровые меры, её потрясающую и по видимости бесконтрольную способность делать то, что заблагорассудится, в соответствии с повелениями, которые соотечественникам Джабарти не могли понравиться». [2] Кажется, что несоответствия между политикой завоевателей и «непосредственной реакцией» египетских очевидцев на неё разительны, но на самом деле переживание «порабощённой частицы» полностью соответствуют желанию завоевателей умалить событие. При этом значение работы французских учёных для развития науки, пусть его составителей можно назвать и «рационализирующими глашатаями наполеоновского вторжения», [3] а записок аль-Джабарти для арабской политической мысли, трудно переоценить: опыт египтянина «породил глубоко укоренённое антизападничество, что является устойчивой темой египетской, арабской, исламской истории и истории третьего мира в целом». Он «стоит у самых истоков» как «широкой волны национального самосознания», так и современных движений «так называемого исламского фундаментализма». [4] То есть, французское вторжение – важнейшее событие и для французской, и для египетской сторон. Несмотря на это механизм умаления продолжает действовать и дальше, выходя за границы опыта непосредственных участников: историки вообще «не столь охотно интерпретируют развитие французской культуры и истории в терминах наполеоновской экспедиции в Египет», стремясь уже не столько преуменьшить значение события, но даже исключить его из исторических связей вообще. «То же самое верно и относительно британского владычества в Индии, владычества столь безмерного и обильного, что оно стало для членов имперской культуры фактом природы». [5] Хотя и для этого случая можно утверждать, что «колониальные предприятия занимали маргинальные и, возможно, даже эксцентричное положение по отношению к центральным событиям великой культуры метрополии». [6] Умаление становится ещё более решительным в ответ на критику: в лучшем случае этим незначительным с европейской точки зрения событиям «колониальные территории» обязаны «лучшей частью своей истории» или даже возрождением истории «народов и культур», «не имеющих истории вовсе». [7] Истории не похищали, а если и похищали, то мелочь.

[1] Эдвард Вади Саид. Культура и империализм. Перевод А.В. Говорунова. Санкт-Петербург. Владимир Даль. 2012. Страница 95-я.

[2] Здесь же, страница 96-я.

[3] Здесь же, страница 95-я.

[4] Здесь же, страница 97-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 98-я.

[7] Здесь же.

Бег

Jack Goody. Pohishenie istorii«Понимание мировой истории находится под влиянием таких категорий как «феодализм» и «капитализм», предложенных историками (как профессиональными, так и любителями), в уме у которых была лишь Европа. Это значит, что «прогрессивная» периодизация», которую каждый русский человек, учившийся в школе, считает основой исторической реальности, «была выработана для внутреннего употребления на основе сугубо европейского пути развития. Поэтому не возникает никакой сложности с тем, чтобы представить феодализм как главным образом европейский феномен». [1] Последнее означает, что за пределами Европы истории не существует, поскольку там не существует феодализма. Русские, приложившие немало сил к тому, чтобы доказать, что феодализм в России существовал и, Anton Gorsky. Srednevekovaja Rus'следовательно, они являются историческим народом, тем не менее, оказались в положении вечно догоняющих. Или, в контексте похищения истории, вечно стоящих на страже, поскольку у них есть только два варианта существования – или остаться без истории, или вечно сторожить европейские ценности – в данном случае феодализм. А есть ещё капитализм. Отсюда, надо думать, происходит необыкновенная жёсткость русских исторических конструкций и дискуссий. Феодализму быть! Но в то время, когда русские, страшащиеся остаться без истории, насаждают феодализм, европейцы готовятся едва ли не отказаться от него, да, пожалуй, уже отказались, оставив всех, кто доказал существование доморощенного феодализма, с пустышкой в руках, снова без истории, поскольку термин феодализм ничего о ней не говорит. Более того, феодализм, подчинивший себе большое количество феноменов, которые выходят даже за рамки Средневековья, проявляются повсеместно и во все времена, современную историю так же сводит к себе. Например, военно-служилый слой на Руси получал «доход тремя способами: 1) через распределение в их среде государственных доходов; 2) благодаря отправлению государственных должностей в государственном аппарате; 3) от собственных земельных владений, жалуемых князьями за службу. Соотношение этих трёх видов получения дохода менялось в разные исторические периоды. На раннем этапе преобладал первый; второй появляется и развивается с формированием и усложнением государственного аппарат; третий, появившись между двух первых, получает значительное распространение в XIV-XV веках». [2] Однако все эти способы, в той или другой форме существующие до сих пор и являющиеся вполне общепринятыми, рассмотренные как проявление феодализма, оставляют народ без истории, поскольку становится ясно, что русский народ не развивался. Русский историк предполагает, что феодализм возник из «научных терминов, дефиниций», а следовало бы «обобщить реалии, выявленные путём конкретных исследований, а затем договориться о дефинициях». [3] Английский историк тоже считает, что надо начинать с «разработки сетки» «характеристик различного типа» для таких явлений, например, как «зависимое землевладение». И тогда нам, европейцам, удастся избавиться от суждений типа «В Европе был феодализм, а в Турции – нет». [4] И перейти к суждениям высшего порядка: в Европе есть «сетка характеристик различного типа для зависимого землевладения», а в Турции – нет. Побежали.

[1] Джек Гуди. Похищение истории. Перевод О.В. Когтевой. Москва. Весь мир. 2015. Страница 20-я.

[2] Антон Горский. Средневековая Русь: о чём говорят источники. Москва: Ломоносовъ. 2016. Страница 66-я.

[3] Здесь же, страница 67-я.

[4] Джек Гуди, страница 21-я.

Братья

Jack Goody. Pohishenie istoriiЗапад распределяет свою вину среди жертв, как только становится ясно, что он похитил чужую историю: «существует естественное стремление так структурировать опыт, чтобы его носитель (будь то индивидуум, группа или сообщество) оказались в его центре. Одна из форм такого подхода выражается в том, что мы называем этноцентризмом. Этноцентризм, что неудивительно, был свойствен и древним грекам и римлянам, как, впрочем, и любому другому сообществу. Все человеческие общества демонстрируют определённую степень этноцентризма, что является одним из условия личной и социальной идентификации членов сообщества. Этноцентризм, разновидности которого представляют собой европоцентризм и ориентализм, нельзя назвать исключительно «европейским заболеванием». [1] Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaОднако из этноцентризма не следует стремление похищать чужую историю, а часто даже наоборот: индейцы навахо «называющие себя «люди», подверженные не только этноцентризму, но, видимо, даже гуманоцентризму, поскольку они люди, а другие нет, например, другие — медведи, а значит, у них нет никакой необходимости похищать их историю, но есть необходимость, возможно, обменяться ею. «Благодаря Промышленной революции, Запад достиг всемирного экономического доминирования. Именно в этих условиях доминирования, в чём бы оно ни выражалось, этноцентризм начинает проявлять себя более агрессивно. «Другие народы» автоматически становятся «малыми народами», а европейская учёность (нередко расистская по тону, хотя и во многих случаях считавшая превосходство больше культурным, чем естественным феноменом) изощрённо придумывала обоснование того, почему должно быть именно так, а не иначе». [2] Но и возникновение современной промышленности указывает не столько на ответственность этноцентризма в деле похищения чужой истории, сколько на способы обоснования экономической экспансии. Одно из самых глубоких оснований народа составляет родство, «которое охватывает львиную долю социальных связей». «Родство как этничность в миниатюре, хорошо выраженное в русском языке связью понятий род-народ, было и остаётся элементарным основанием устойчивой общности, системой взаимопомощи и безопасности. В этнографическом многообразии оно предстаёт не только и не столько фактом кровной связи, сколько экзистенциальной философией близости, реализующейся в закреплённых традицией поведенческих практиках». [3] Родство содержало возможность экспансии, поскольку «охватывало не только людей, но и всё обитаемое пространство». «Распространённое на окружающую среду и её обитателей» оно «создавало «свою землю» — родину». [4] То есть «помимо естественного размножения и расселения родственной группы действовали механизмы так называемого фиктивного, или символического, родства», благодаря которому объединялись «различные по происхождению, изначально неродственные группы». [5] «Новое родство», возникало не по крови, но «по территории, еде, войне, колдуну, вождю, культу, мифу, ритуалу», [6] то есть по культуре и истории, которые не похищались, а объединялись. Глядя на современный Запад, нельзя сказать, что такой способ использовать чужую историю лучше её похищения, но, возможно, победа кроманьонцев над неандертальцами была связана как раз с «торжеством социально инженерии и стратегии родства». [7] Так будем братьями.

[1] Джек Гуди. Похищение истории. Перевод О.В. Когтевой. Москва. Весь мир. 2015. Страница 18-я.

[2] Здесь же, страница 19-я.

[3] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. Страница 122-я.

[4] Здесь же, страница 123-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 124-я.

[7] Здесь же.

Оставшийся без истории плачет

Edward Vadi Said. Kultura i imperializmЕвропейцы не смогли найти общий язык с народами, завоёвывая их. В конце концов они ушли, но унесли с собой обиду на тех, кто не желал и не умел сотрудничать. Обида была острее от того, что сотрудничество предполагалось исключительно в области культуры. Интервенция вообще была культурным мероприятием – она несла культуру, использовала культуру и имела в виду культурные цели. «Французскую экспедицию в Египет сопровождала целая учёная дружина, чьей задачей было исследовать Египет так, как никто ещё прежде его не исследовал – и результатом стало «Описание», само по себе имеющее гигантские размеры». [1] Вторжение в Египет необходимо было провести по нескольким причинам: во-первых, это не только культурная территория вообще, но именно европейская культурная территория: «Гомер, Ликург, Солон, Пифагор и Платон – все они бывали в Египте, дабы изучать науки, религию и законы. Александр основал здесь процветающий город, который длительное время занимал господствующие торговые позиции и который видел Помпея, Цезаря, Марка Антония и Августа, вершивших судьбы Рима и мира. Именно поэтому сей стране присуще привлекать внимание к прославленным государям, правившим судьбами наций». [2] Никто из перечисленных великих не был не только французом, но даже европейцем, а был только эллином и римлянином, однако предполагается, что право собственности на них принадлежит европейцам и оспорить его, по крайней мере, за давностью лет невозможно. Во-вторых, эта европейская культурная территория находится в немалом небрежении: европейцы не имели возможности следить за ней, поэтому здесь сохранились только «главные храмы и дворцы, где обитали короли». [3] В-третьих, Египет, понимаемый как культурная территория, собственно предназначен для того, чтобы в него вторгаться: «ни одна сколько-нибудь значительная держава, когда-либо созданная какой-либо нацией, будь то на Западе или в Азии, не избежала попытки устремить свою нацию на Египет, что считалось в некоторой степени его естественным жребием». [4] Ибо вторжение в культуру, поиск культуры и её приобретение не только не осуждается, но приветствуется. Культура Египта, а с нею вместе история, у египтян изымаются, да собственно они перестают быть египтянами в культурном и историческом смысле слова, передаются французам, а египтянам достаётся некая реальность, полная «кровопролитных сражений, выдающихся событий, горестных происшествий и ужасающих бедствий», где «возрастало зло, а испытания и невзгоды следовали одно за другим», где «ничто не было прочным и нарушился обычный ход вещей», реальность «крушения устоев, непрерывных ужасов, многих перемен, расстройства управления, огромных разрушений и всеобщего разорения». [5] Но эти стенания не столько не слышны, сколько не совмещаются с культурой и историей, раз уж не связаны ни с Ликургом, ни с Платоном, ни, что самое здесь важное, с Наполеоном, а раздаются именно что из пустыни. Так бы могли стенать русские.

[1] Эдвард Вади Саид. Культура и империализм. Перевод А.В. Говорунова. Санкт-Петербург. Владимир Даль. 2012. Страница 96-я.

[2] Здесь же, страницы 94-я и 95-я.

[3] Здесь же, страница 94-я.

[4] Здесь же, страница 95-я.

[5] Абд аль-Рахман аль-Джабарти, цитата. — Здесь же, страницы 95-я и 96-я.

Новая историческая проблема

Jack Goody. Pohishenie istoriiУ нас проблема: Запад наконец решил признаться. Однако его предполагаемое признание никого не должно радовать, потому что он сделает из него молот, точно такой же, какой ему удалось сделать из свободы, и будет размахивать им, пока не признаются все. Помня о нашем прошлом упорстве, можно не сомневаться, что нас запишут в непризнавшиеся со всеми вытекающими отсюда последствиями. Запад признается, что похитил свою историю у других народов. Похищение истории означает, что «прошлое концептуализируется и представляется в соответствии с тем, что происходит в Европе, причём часто – только в Западной Европе, а затем это узко провинциальное видение накладывается на весь остальной мир». [1] Самые последовательные противники Запада обычно не ведают, что даже Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaтакие «опирающиеся на оценочные суждения» институты, как «демократия», торговый «капитализм», свобода, индивидуализм», а также «любовь» или, точнее, «романтическая любовь», «которая часто объявляется сугубо европейским феноменом, возникшим в XII веке и являющимся несомненным атрибутом модернизации Запада», [2] Запад не изобрёл, а похитил и присвоил. Мир, конечно, об этом догадывался: утверждение о «надэтничности европейских правящих династий как свидетельство недавнего происхождения «воображаемых сообществ» (наций) звучит убедительно, пока не сталкивается с déjà vu: подобный статус или имидж задолго до эпохи печатного капитализма возвышал Кира и Камбиса над персами и мидянами, Филиппа и Александра – над македонянами и эллинами, Рюрика и Игоря – над варягами и славянами». [3] А отсюда следует и то, что сама этничность тоже не была европейским изобретением, поскольку «ранние истории, в том числе Городотова, насыщены такой обстоятельной этнологией, что не оставляют сомнения в древности и значимости этнополитики», [4] которая без этничности невозможна. Да, речь идёт о нациях, но как бы они не оказались обыкновенными этническими сообществами, приобретшими европейскую защитную окраску. Правда, указать на присвоенное совсем нелегко, поскольку сам Геродот со всей своей историей давно и надёжно присвоен Западом. Согласно тунгусскому преданию «охотники совершили немыслимую миграцию от «холодного моря», то есть от Ледовитого океана, до «большого моря», то есть до Байкала, только потому, что «у них было много мужчин, но мало женщин», а у баргутов, «живших на берегах Байкала», «было много женщин». [5] Конечно, это не поиски прекрасной дамы с точки зрения терминологии, тем более, что женщина, не только дама, тоже присвоены Западом, но это улика: пусть рыцари пройдут вслед за тунгусскими охотниками тысячи километров по тундре, лесам и степям только ради любви. Отчасти присвоение истории совершалось Западом непреднамеренно, в силу недостаточной квалификации европейских историков – «из-за недостаточности знаний о других народах (в том числе и знаний о своих собственных истоках). Такая ограниченность часто ведёт к безосновательным претензиям (явным и неявным) Запада на уникальность». [6] Полезная ограниченность.

[1] Джек Гуди. Похищение истории. Перевод О.В. Когтевой. Москва. Весь мир. 2015. Страница 13-я.

[2] Здесь же.

[3] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. Страница 121-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 127-я.

[6] Джек Гуди, страница 17-я.