Однажды удод, воробей и орёл…

Salman Rushdi. Garun i Okean SkazanijРадость, вызванная открытием книг с птичьей темой и птичьими же обложками, утихает – таких книг у меня не так уж много оказалось. И среди них, кроме того, встречаются такие, которые в той или другой форме унижают птичье достоинство. Имеются в виду только обложки — книги ещё не прочитаны. И читать их, видно, нелегко. Не будь парламент птиц выдумкой поэтов, а существуй на деле, кое-каких обложек мы бы точно не досчитались. Но и без того выбор скуден. Сегодня, однако, мне посчастливилось приобрести книгу [1] c великолепным, тщательно орнаментированным, но при этом легко узнаваемым удодом на обложке, пусть в тексте он оказывается сновидением. Удод, насколько я понимаю, принадлежит к отряду птиц, которые в основном обитают в тропиках, но вот он сам бывает в наших краях, как будто для того, чтобы протянуть от тамошних сказаний к нашим яркую нить. Художник, к сожалению, издателем не назван. Один, наверное, индийский мальчик, пытаясь вернуть своему отцу дар рассказчика и заодно любовь жены, то есть матери мальчика, оказывается на невидимой планете, которая состоит полностью из вещества литературы. Там вот-вот должна вспыхнуть война между Болтунами и Молчунами. Победитель, если иметь в виду первую половину книги, пока не Andrei Rubanov. Stydnye podvigiизвестен, но, впрочем, его может и не быть, как в вечной войне между журавлями и карликами, которые воюют, чтобы воевать, то есть снабжать энергией исторические и литературные сюжеты. А вот воробья домового с другой обложки [2] следовало бы поменять на щегла, учитывая традицию именовать так ранних, но дерзких, хотя, впрочем, кто больше воробья вкусил городских радостей? Вороны да голуби. Зато воробья не преследуют так, как их, а может быть, и вовсе не трогают. Отношение к нему со стороны людей ровное, даже, пожалуй, дружелюбное, свойское. Глядя на него, можно подумать сначала, что его радости и достижения ложные, однако, известно, что городские птицы добавляют табак в свои гнёзда, чтобы избавляться от паразитов. Так что обложка противоречит названию – что же тут стыдного, если приходится защищать свой дом. А то и себя, и своих птенцов. У третьей обложки [3] тот же художник, что у второй. И это бросается в глаза – здесь такая же птичья сложно устроенная тема. Ясно, что речь идёт об орле, трагедия которого подаётся как будто прямолинейно. Это же всего лишь символ! Но повреждение орла, тем не менее, означает повреждение чего-то вещного, практического, то есть решки. Понятно, что от поэтов, как от записных бессребреников, можно ждать чего угодно, в том числе и Bahyt Kenzheev. Obrezanie pasynkovсимволического вандализма, но послание художника очевидно.

[1] Салман Рушди. Гарун и Океан Сказаний. Перевод Е. Бросалиной. Санкт-Петербург. Амфора. 2014-й год. Художник не известен. 290 рублей.

[2] Андрей Рубанов. Стыдные подвиги. Рассказы. Москва. Астрель. 2012-й год. Художник Ирина Сальникова. 100 рублей.

[3] Бахыт Кенжеев. Обрезание пасынков: Вольный роман. Москва. Аст. Астрель. 2010-й год. Художник Ирина Сальникова. 50 рублей.

Ясный Свет

Подтверждением того, что существуют две жизненные стратегии, а не четыре, как утверждал один из персонажей романа, является так же то обстоятельство, что Leonid Yuzefovich. Juravli i karlikiдействие, отнесённое к 1993-му году, происходит в основном в двух интерьерах – в квартире и на даче. Персонажи, которые попадают, например, на площадь занятую толпой, оказываются там случайно, пытаясь пройти в свои городские жилища, в свою очередь оказавшиеся в зоне действия истории. Точнее будет сказать не «попали», а «попались». Овеществлённая русская культура в потребительской фазе, в общем, движется из пункта «квартира» в пункт «дача». Квартира – это место актуальной культуры, дача – сдвинутой в прошлое, но, тем не менее, они современники. Источники культуры, то есть мастерские, вроде существующих где-то за тридевять земель сказочных уральских заводиков, видятся плохо или не осознаются таковыми, вроде пишущей машинки, и могут не приниматься в расчёт. Квартира – место совершения сделок, дача – место расплаты, пусть и не за то, что было совершено в квартире. Квартира – источник дохода, если, например, её сдать или использовать как музыкальную или писательскую студию, а дача – убежище, здесь персонажи спасаются от преследователей или от внезапно обрушившейся на них бедности. Артефакты, наполняющие дачу, описаны с большей тщательностью, чем квартирные, – пианино и машинка вообще – и указывают почти на все области культурной жизни: архитектурный макет, годовые комплекты литературных журналов, старые письма и катушечный магнитофон – все названы по именам. Они играют важную роль в сюжете, хотя из квартиры их уже выставили. Ежегодные переселения на дачу и обратно, а так же страх персонажей перед возможностью остаться только с квартирой или только с дачей, приводит на ум юрту, образ которой сопутствует им в течение всего романа, а с нею вместе представление о более глубоком и более широком кочевье, нежели дачные хлопоты. Персонажи, которые сумели выпутаться из жизненных обстоятельств в Москве, оказываются в Каракоруме, который описывается точно так же, как дача, то есть, как способ слияния с природой — «Монголия – единственное место на земле, не испорченное человеком», [1] — и один из видов единения с людьми: «Первых его жителей насильно согнали сюда со всех концов земли. Эти люди были рабами хагана, но уже их дети стали гражданами мира. Они говорили на ста языках, молились в пагодах, кумирнях, церквах и мечетях под защитой закона и стены с четырьмя воротами, ориентированными по сторонам света». [2] Однако назад в Москву возвращается только один персонаж, которому споспешествовали труд, терпение и верность, а жизненные стратегии, значит, связываются с Востоком и Западом. В книге, правда, есть образ более глубокого кочевья, на который указывает много раз упомянутая «Бардо Тёдол»: все персонажи откочевали навсегда, один писатель вернулся. Значит, Москва – Ясный Свет.

 

[1] Леонид Юзефович. Журавли и карлики: роман. Москва: Аст и Астрель. Владимир: Вкт. 2009-й год. Страницы 426-я.

[2] Здесь же, страница 436-я.

Две стратегии

Феноменальные, то есть оформленные феноменами, а не психологией, персонажи должны феномены преодолевать. Только в этом случае они могут называться Leonid Yuzefovich. Juravli i karlikiфеноменальными или, точнее, историческими. Тут придётся предположить, конечно, что человеческая психология с семнадцатого века, времени Тимофея Анкудинова, никаких новых феноменов не явила. Человек того времени в психологическом отношении равен человеку этого времени. При этом придётся допустить и то, что новые феномены являются не из психики человека, а из какой-то другой области. Или они вовсе не новы. Впрочем, персонажи, современники 1993-го года, понимают их именно как новые, как нечто никогда не бывшее, здесь в любом случае, и как нечто привнесённое. Никто из персонажей, правда, при этом не считает, что новые феномены пришли навсегда или даже надолго, хотя надеяться они могут на что угодно. Отсюда происходят две основные стратегии: перетерпеть и «такой шанс бывает только раз в жизни». Обе они необыкновенно сложны, поскольку феномены, вообще культура, постоянно изменяются и персонаж, который собрался перетерпеть, обнаруживает некоторое время спустя, что феномен длится и длится, и перетерпеть его сложно, а тот, кто собирался использовать его, находит, что тот уже упущен. Правы, видимо, в рамках романа оказались и те и эти. А смерть, которую, возможно, автор собирается использовать как критерий истины, не может быть им, поскольку она есть общая участь. И персонажи это всё видят: «Когда разлагается старый порядок …мы имеем четыре варианта ответа на этот вызов истории. Первый — аскетизм. Уход от мира, жизнь на лоне природы, довольство малым. …путь философов и фиваидских пустынников, в современных условиях – дачников. Политика их не интересует, они солят грибы, варят варенье и сажают картошку на своих шести сотках. …Второй вариант – архаизм.  …в том смысле, что если настоящее тебя не устраивает, можно спрятаться от него в прошлом. …Третий – труантизм. От французского трюан – сброд. Внизу грубый криминал, наверху – коррупция, финансовые аферы. …Сильные выбирают четвёртый вариант. Они видят, что над ними трескается потолок, но сквозь трещины старого миропорядка им открывается не хаос, а космос. …Первые три варианта – пассивный ответ …четвёртый — активный». [1] На самом деле, вариантов два, поскольку второй – не стратегия, если не приносит дохода, а если приносит – его придётся отнести к четвёртому; третий вариант – не стратегия, поскольку расположен вне феноменальных рамок, в которых персонажи находятся, и этот путь никем не рассматривается. Остаётся первый вариант и четвёртый с поправкой на космос, который надо понимать как шанс, который длится и длится, как вечная рента, но это надежда. Две эти стратегии очевидно связаны с основополагающей культурным противопоставлением «квартира – дача». Большая часть действия 1993-го года происходит на даче, которая, таким образом, оказывается далеко от пассивности, аскетизма и аполитичности. Две стратегии — других нет.

[1] Леонид Юзефович. Журавли и карлики: роман. Москва: Аст и Астрель. Владимир: Вкт. 2009-й год. Страницы 365-я и 366-я.

Год феноменов

Три слоя времени: середина семнадцатого века, начало двадцатых годов прошлого, начало века нынешнего и 1993-й год, из которого то ли всё вытекает, то ли всё Leonid Yuzefovich. Juravli i karlikiк нему стекается. 1993-й – главный. У каждого времени свои герои, но объединяет их то, что они не столько психологические, сколько исторические персонажи, которые проявляются в отношении к различным общественным феноменам и в том числе к тем, которые приходят в мир прямо через них, а не в работе внутренней. Отсутствие психологии видно в том, что герои верны – «поразительно упорны» — однажды избранной роли. Тимофей Анкудинов до самого конца остаётся князем Шуйским, несмотря на испытания, которым его подвергли. Богдо-гегэн остаётся божеством, несмотря на революцию. Писатель Шубин, несмотря на 1993-й год, каждый вечер в половине десятого заправляет чистый лист в пишущую машинку, хотя многие его товарищи уже забросили это занятие. Верность, тем не менее, вполне заменяет психологию: она придаёт героям движение, которое не способна дать, к примеру, измена, перемещает их как в физическом, так и в социальном пространстве. Понятно, что персонажи такого рода зависят от качества феноменов, среди которых им надлежит двигаться, и, надо сказать, феномены отобраны и описаны, если помнить обстоятельства 1993-го года, точно — посредник как занятие, процент как доход, счётчик как форма порицания, редкоземельные металлы как утешение и развлечение страждущих, а заодно как исследование их связей — и среди них те, которые не конкретны, например, феномен открытия иерархий, но так же точны. В семнадцатом веке иерархий как будто нет, хотя, возможно, так кажется из-за того, что Тимофей Анкудинов, самозванец, проникает через них, оказываясь собеседником и спутником как сильных, так и бессильных мира сего. «…все советские люди – братья», [1] – замечает один из персонажей. Были. Не знали, то есть, иерархий. Но в 1993-м персонажи замечают их: «Мы» ещё есть, но уже появляются «Они». Деяния последних в смысле разделения ещё смехотворны: «Они» могут перенести трамвайную остановку на новое место к своей выгоде. «Мы», впрочем, продолжают распадаться и после отделения «Они»: кто-то во всяком случае начинает понимать, что «…любви заслуживала только семья, родственники могли рассчитывать на его чувство долга, единоплеменники – на справедливое к ним отношение», [2] а не так как раньше, когда любви заслуживало всё и вся. Иерархии возникли, однако не все проявились, некоторые остались невидимыми. Несведущему персонажу могло показаться при этом, что невидимые ступени не должны идти в расчёт, [3] человек не стоящий на какой-либо ступени делался беззащитен, как вдруг непроявленность его положения стала его защитой, поскольку никто не знал, кто за кем стоит. Хоть что-то. А что за ним стояло раньше? И куда «Оно» вдруг делось? Ещё один феномен. Герои полнятся ими.

[1] Леонид Юзефович. Журавли и карлики: роман. Москва: Аст и Астрель. Владимир: Вкт. 2009-й год. Страница 208-я.

[2] Здесь же, страница 360-я.

[3] Здесь же, страница 168-я.

К чести самозванца

Leonid Yuzefovich. Juravli i karlikiСамозванцем может быть как человек, так и культура. Русская культура, например, описывается Леонидом Юзефовичем [1] именно как самозванец. Тимофей Анкудинов, проворовавшись и проигравшись, — а он был человек служивый, то есть, кроме прочего, можно говорить о потери им войска, — отправляется на Запад, чтобы найти себе новую армию. Велимир Хлебников, который, как думается, находится в романе на более глубоком плане, терпит не только общую неудачу с Красной Армией в Персии, но и личную финансовую, как свидетельствуют персонажи ещё одного романа: «Ты способен взять у нищего полубезумного поэта деньги и не вернуть их ему. Или как начальник его просто не выдать расчёт после экспедиции. Двадцать туманов! Цена хорошей винтовки. И ты способен ласково терпеть притязания вернуть долг; ибо ни у кого ты не одалживался, потому что поэт сумасшедший и давно страдает манией преследования». [2] Сходно ведёт себя культура. О её поведении во времена Тимофея Анкудинова и Велимира Хлебникова можно только догадываться, но о том, что происходило с ней четверть века назад, Леонид Юзефович говорит подробно. В рамках своего стиля, конечно. Общая тогдашняя неудача – «доллар уже к семи сотням подваливает» [3] – проявилась в том, что деятели культуры оказываются не Aleksandr Ilichevskii. Persтолько без средств существования, но и без свойственных им занятий: «…завлаб сказал: «Про Монголию забудь навсегда!» [4] Рассказчик, а он профессиональный литератор, переживает происходящее как смену тем, которая ведёт из одной культуры в другую от красных маршалов через ряд ступеней к «героям криминальных битв». [5] Персонажи слышат травмирующие, по сути своей изгоняющие заявления, исходящие от столпов культуры, вроде того, что «всякий, ездивший на трамвае и покупавший билет, несёт долю ответственности за преступления коммунистического режима». [6] Культура предаёт своих приверженцев. Персонажи чувствуют, что предают их не просто так. У всякого самозванца, в том числе у культуры, есть сокровище. Культура – оболочка для него. Тимофей Анкудинов поражает слушателей рассказами о войне соболей и горностаев в Пермском крае, после которой «на поле битвы остаются сотни павших бойцов, и охотнику остаётся лишь сдирать с них драгоценные шкурки». [7] Велимир Хлебников сам был сокровищем, и так к нему относились: «А что? Чем чёрт не шутит? Вдруг он и вправду тот, кто спасёт мир? А ведь рядом с таким быть, служить ему – это хорошо для карьеры». [8] Рассказчик бродит возле припаркованных дорогих автомобилей в надежде найти оброненный кошелёк. Других персонажей романа преследуют известия о сказочных уральских заводиках. Надежды последних оправдываются. Самозванец не подвёл.

[1] Леонид Юзефович. Журавли и карлики: роман. Москва: Аст и Астрель. Владимир: Вкт. 2009-й год.

[2] Александр Иличевский. Перс: роман. Москва. Аст. Астрель. 2011-й год. Страницы 395-я и 396-я.

[3] Леонид Юзефович, страница 135-я.

[4] Здесь же, страница 135-я.

[5] Здесь же, страница 37-я.

[6] Здесь же, страница 82-я.

[7] Здесь же, страница 85-я.

[8] Александр Иличевский, страница 404-я.

Из культуры в культуру, не переходя границ

Leonid Yuzefovich. Juravli i karlikiСамозванец есть транспорт. Идущий из одной культуры в другую. Тимофей Анкудинов бежит из Москвы в Краков, где выдаёт себя за сына бездетного царя Василия Шуйского. Он обогащается знанием польского и латинского языков, пишет на этих языках стихи, и сам обогащает Европу известиями о Перми Великой: «…каждый год под Рождество там бывает большая война соболей с горностаями», а также идёт «вечная война» «серых журавлей с тамошними пигмеями». [1] «Илиаду» Гомера он не читал, а значит, в силе воображения Гомеру не уступает. Из Кракова он бежит в Молдавию, а дальше в Стамбул. Всюду он несёт поэтическое послание своей родины и то, что он сын царя, в первую очередь. Конечно, последняя «идея носилась в воздухе, как запах дыма после пожара», [2] но самозванца это вряд ли принижает – поэт не один. Самая большая опасность, подрывающая самое звание самозванца, – это опасность перестать быть транспортом, оказаться на приколе, на одной только какой-либо стороне, пусть одна из культур остаётся для самозванца более важной. «Хочешь ли ты побусурманиться?» – спрашивают самозванца в Стамбуле. «Если султаново величество пожалует меня по достоинству, то я побусурманюсь» [3] – отвечает он. Надеясь как будто переходить из культуры в культуру сколь угодно много раз. Другие, не обладающие транскультурной подвижностью, смотрят на это дело по-другому: московские послы требуют от султана Velimir Chlebnikov. Tvorenijaвернуть самозванца в исходную культурную среду; новообретённые единоверцы пророчат ему потерю руки навечно, если он «примет истинную веру, а после отречётся от неё». [4] Страх самозванца указывает на то, что пугают его не зря, ведь «в Кракове он уже принял католичество». [5] Возможно, исходное в литературном смысле для истории самозванца переживание описывает Велимир Хлебников — «Не терпится дереву, хочется быть мне / Зелёным знаменем пророка, / Но пятна кровавые Троицы / Ещё не засохли», [6] – с которым связывается чувство отверженности – «Только «мой» не сказала дева Ирана» [7] — и образы перехода – «Лодка есть, / Товарищ Гуль-мулла! Садись, повезём». [8] Для перехода из одной культуры в другую требуется как будто перейти государственную границу. Персонажи Леонида Юзефовича, однако, отмечают несовпадение культур и границ: на монголо-китайской границе в Гоби «человек сам определял, по какую сторону от неё он находится», [9] а «полтора часа на электричке» приводят жителя столицы «совсем в другой мир». [10] Но, если тема разовьётся, это будет книга не о самозванстве, а о счастье избавления от звания его.

[1] Леонид Юзефович. Журавли и карлики: роман. Москва: Аст и Астрель. Владимир: Вкт. 2009-й год. Страница 85-я.

[2] Здесь же, страница 104-я.

[3] Здесь же, страница 120-я.

[4] Здесь же, страница 126-я.

[5] Здесь же, страница 150-я.

[6] Велимир Хлебников. Тиран без Т. В: Творения. Москва. Советский писатель. 1986-й год. Страница 354-я.

[7] Здесь же, страница 349-я.

[8] Здесь же, страница 358-я.

[9] Леонид Юзефович, страница 81-я.

[10] Здесь же, страница 132-я.