Арабский пленник: итоги года

Дмитрий Правдин, мемуарист, он же Евгений Иванов. Автор книги «Записки из тунисской тюрьмы». Издательство «Астрель». 2012-й год. Москва. Состояние, в котором мемуарист находился до заключения в тюрьму, нельзя вполне описать как чувство превосходства над людьми, но можно как нежелание учитывать и понимать чужие, часто близких людей, чувства, как нежелание учитывать сложность мира. Возможно, эта и привело его в тюрьму. Склонность мемуариста к примитивным эпитетам показательна — все-то у него уроды, мерзавцы, недоноски и прочая, и даже те, кто помогал ему в трудные, а то и критические минуты его жизни. Обширные человеческие общности характеризуются им какой-нибудь одной случайно выбранной чертой: тунисцы — бабы, алжирцы — попрошайки, ливийцы — крутые парни, а чёрные — ещё большие расисты, чем белые. Но вот он входит в мир, который со стороны выглядит как единый, а значит, вроде бы заслуживающий какой-нибудь одной краткой характеристики, — в мир арабский, пусть и тюремный, — но обнаруживает, что это мир сложный и не единый ни в каком отношении: богатые и бедные, местные и пришлые, горожане и селяне, грамотные и неграмотные, политически лояльные и политически неблагонадёжные, религиозные и, самое удивительное, не религиозные, а то и безбожные. Арабские атеисты самое здесь удивительное: не только ленивые, которым просто нет охоты вставать на утреннюю молитву, но идейные безбожники, которые не молятся вообще, не участвуют в обрядах даже по великим праздникам, которые не боясь богохульствуют, и которых истовая религиозность раздражает настолько, что они регулярно дерутся с верующими. Стычки между ваххабитами и остальными в тунисской тюрьме — обычное дело, иногда они перерастают в настоящие столкновения. Дмитрий Правдин увидел сложность и учёл её: за год заключения он выучил арабский язык и письменность, и в те несколько часов, которые Провидение даровало ему между окончательным выходом из тюрьмы — уже из фильтрационного лагеря для нелегальных мигрантов — и отлётом из страны, он насладился счастьем обладания арабским языком, когда мир дежурных рабочих улыбок превратился для него в мир искренних чувств и душевной открытости. Однако опыт переживания сложности был связан только с арабами. Его поведение в фильтрационном лагере возвращает читателя к мемуаристу до-тюремному: «…я, уверенный в полной своей безнаказанности [как оказалось потом, это была ложная уверенность] несколько раз прошёл мимо них, и всякий раз демонстративно плевал под ноги». Страница 362-я. Так русский хирург, у которого в таких ситуациях, правда, всегда под рукой находится бритва или перочинный ножичек — а это профессиональное, задирает негров. Потом две ночи со своими ливийскими друзьями он держал оборону, забаррикадировавшись кроватями в камере. Неужели, ему нужна новая тюрьма, чтобы почувствовать сложность — на этот раз — тропической Африки? Всё может быть. Книга, во всяком случае, заканчивается многообещающе: «…впереди лежала Италия, но это уже совсем другая история». Страница 379-я. История! Сейчас начнём изучать итальянский.

Comments are closed.