Читаю читателя

Приём советской цензуры: спрячь острое, злободневное, неоднозначное за волшебные имена азиатских, африканских и американских писателей — и случайные, ненадёжные люди сразу же отпадут. Шоротчондро Чоттопаддхай! — и читатели 1960-го года чтения не узнают об устройстве вишнуитского монастыря. Нгуги ва Тхионго! — и лагерная тема останется закрытой до тех пор, пока её официально читателю не навяжут. Волшебное имя укутай ещё в предисловия и послесловия — в наскучившую ауру борцов за мир, за социальную справедливость, за свободу, за независимость — и можешь вообще не беспокоиться за идеологическую девственность широкого читателя. Но узкому читателю при этом всё-таки скажешь, что сказать ему должно, потому что он начнёт читать сразу из сердцевины. Советский читатель Нгуги ва Тхионго 1977-го года образца был заговорщиком: он читал и думал, что эта книга, хотя бы в некоторой степени, про нас, но говорят о нас вот так — через историю кикуйю. А теперь… а теперь читатель тоже чувствует себя заговорщиком. Но на то, чтобы быть зрителем заговора сегодня, у него есть не одна, а сразу несколько причин. Существует, по-видимому, заговор пощажения русскими их белых братьев. Неологизм «пощажение» мой и применяется здесь за отсутствием в моём словаре более точных понятий. Он происходит от существительного «пощада» и означает «отмеренную, дозированную милость». Иначе, чем этим заговором, или политикой пощажения, нельзя объяснить ситуацию, когда каждый взрослый человек по нескольку раз в год в негативном контексте слышит, например, о братском вторжении советских войск в Чехословакию, но ничего не слышит об английских концлагерях, действовавших в середине прошлого столетия в Кении. «Вся Кения, от Мандийских островов в Индийском океане до островов Магита на озере Виктория, была усеяна ими». Нгуги ва Тхионго, разумеется. Пшеничное зерно. Москва. Прогресс. Перевод В.Рамзеса с английского языка. 1977-й год. Страница 127-я. То есть, мы поступаем с белыми братьями как с малыми детьми — позволяем им бороться всерьёз, а сами дурачимся. Конечно, хотелось бы думать, что это заговор великодушия, расчёта и силы, а не, например, глупости, безволия и слабости. Читатель видит заговор и в другом: роман Нгуги ва Тхионго — очень сложное и красивое произведение. Оно как ствол бананового дерева: «…один слой коры снимаешь, а под ним другой». Страница 101-я. И многие из этих слоёв как будто можно прочесть — идеология, политика, история любви, библейские ассоциации, — но под ними остаётся что-то ещё, — ещё слои коры, — которые придают истории, в нём рассказанной, глубину и полноту. Но при этом — это как раз заговор — роман находился, если вообще находился, где-то на задворках читательского внимания. Почему-то никто не настаивал постоянно на необходимости прочесть его. Хотя, скорее всего, это уже заговор всемирный и всевременной. В общем, мягкая цензура позднего советского времени в отношении Нгуги ва Тхионго продолжает действовать. Только для избранных.

Comments are closed.