Мегаломании

«Кто ещё помнит сегодня о вторжении русской армии в Чехословакию в августе 1968-го года?», — спрашивает читателя Милан Кундера в книге «Занавес». Страница 218-я. Издание 2010-го года. Спб. Азбука-классика. Перевод с французского Аллы Смирновой. Понимая, каким будет ответ, Милан Кундера с укоризной замечает: «А ведь в моей жизни это было истинное бедствие». И в самом деле, какие существуют причины для того, чтобы помнить о третьестепенном событии не мировой даже, а европейской истории? Такие события можно наблюдать каждый день, в реальном времени и в масштабах, с которыми не сможет сравниться русское вторжение в Чехословакию. И забываются они с такой же быстротой, как и закончившийся только что телевизионный сериал — сразу же после последней серии, а иногда и раньше. У русского вторжения в Чехословакию, при этом, счастливая судьба — к месту и не к месту, но его поминают постоянно, хотя, конечно, всё-равно не помнят — Милан Кундера прав. Его можно было бы помнить как причину каких-то других, более значительных событий, но более значительные события тоже забыты. «…в моей жизни это было истинное бедствие», — говорит Милан Кундера. Но такого рода «истинных бедствий», взятых в отношении к отдельной жизни, неисчислимое множество, считая от встречи с «роковой женщины» до «несоблюдения правил дорожного движения». Каждое из таких бедствий легко перевешивает «русское вторжение в Чехословакию». Можно посмотреть на указанное событие сквозь жизнь Милана Кундеры, как он и предлагает, но тогда цепочка «русский читатель — жизнь Милана Кундеры — русское вторжение — в Чехословакию» будет для чеха русским контекстом, а Милан Кундера известен как его категорический противник. Читатель же не может покинуть его в силу своего контекстуального происхождения. Таким образом, требования Милана Кундеры, выдвигаемые как в отношении исторической памяти, так и в отношении знания и понимания читателем его собственной жизни должны быть признаны чрезмерными. Мегаломанию Милана Кундеры можно проиллюстрировать ещё одним примером: «…с тех пор [со времён русского вторжения] я знаю, что никакой француз, никакой американец знать не может; я знаю, что означает для человека пережить смерть своей нации». Страница 219-я. На самом деле «русское вторжение» не угрожало ни в коей мере существованию чехов и словаков как наций. И Милана Кундера с этим в принципе согласен: «…я считал, что присутствую при начале её [нации] агонии; разумеется, моя оценка ситуации была неправильной». Но чрезмерность его не в этом: как раз американцы в силу своей сложённости из многих наций лучше других знают, что такое смерть своей нации — в их плавильном котле они умирают ради нации новой. Плавильный котёл французов менее известен, но действует он точно так же. На фоне французов и американцев мегаломания Милана Кундеры становится хорошо заметной. Понимая это, он немедленно переводит её в область экзистенциального, но тут я пас.

Comments are closed.