«Простор, но не пустыня»

Перестал понимать текст романа Юлии Кристевой «Смерть в Византии» — а это интеллектуальный детектив — в связи с тем, что мои подозрения падали на заместителя начальника полиции Санта-Барбары, а их, оказывается, следовало уронить на китайского математика и орнитолога Сяо Чана, брата Фа Чан, погибшей от рук профессора Себастьяна Крест-Джонса, специалиста по миграциям эпохи средневековья. Заместитель начальника полиции принадлежит к кругу активно действующих персонажей, но о личной и умственной жизни его ничего не известно — вот источник подозрения. Указывалось, кроме того, несколько мелких деталей, которые усиливали подозрения. Многочисленные отсылки к мировой и, в том числе русской литературе, отвлекали внимание читателя и я их пропускал, но, поди ж ты, видно, в них и таилась отгадка. Роман подходит к концу. Осталось страниц пятьдесят. Началось философское, историческое, психиатрическое, этнографическое, социально-экономическое разоблачение Сяо Чана, в котором правда не говорится прямо о том, что он и есть человек, совершающий поточные преступления, которого все ищут. Надежда. Однако, в общем, я разочарован. Сяо Чан получил в романе прозвище господин Бесконечность. Однажды «…бездонный кладезь китайской мысли разверзся перед ним, но глубина его была такова, что мозг исследователя, так легко щёлкавший математические задачки, заболел и стал разлагаться». Страница 299-я. Юлия Кристева. Смерть в Византии. 2008-й год. Москва. Перевод Т.В. Чугуновой. Аст и «Хранитель». Заметим на всякий случай, что у «бездонного кладезя» нет «глубины»: важная ошибка — как бы нам потом не пришлось поработать адвокатом Сяо Чан. «…с тех пор Сяо Чан раздвоился. С одной стороны — бесконечное одиночество, которое большинство людей воспринимают как пустыню, а для образованного китайца оно превращается в дополнительное поле самостоятельности. «Простор, но не пустыня. Понять, что пустыни нет вовсе, достаточно одолеть то, что не даёт покоя». Страница 300-я. В кавычках текст какого-то мудреца: «…Лао-цзы, Чжуан-цзы или …Коллет?» В пользу Сяо Чан выступает противопоставление «большинство людей — образованный китаец», а так же формула «бесконечное одиночество — поле самостоятельности», то есть воли. Важно так же и то, что внутренне пространство одиночества переводится во внешнее пространство: «…простор, но не пустыня». В русском изводе: «степь широкая — степь привольная». «Бесконечность пространства» здесь связывается с «животностью», но не в смысле умаления насельников, а как раз наоборот — в смысле свободы: «…скакать подобно воробьям, похлопывая себя по бокам». Страница 300-я. «…обучаешься ведь у мастеров прошлого, которые подражали животным». Страница 300-я. Возможно, описывая внутренний мир Сяо Чана, Юлия Кристева полемизирует с расистской идеей, которая постоянно встречается в европейской романистике: бескрайние пространства, беспорядочное и бессмысленное движение в них масс ничтожных организмов, связанное с представлением о насильственном их уничтожении. Отсюда ясно, почему Сяо Чан интеллектуальный противник Санта-Барбары — противник «большинства людей». Но совсем не ясно, почему его прекрасные идеи — «простор, но пустыня» — послужили основой для преступлений, которые ему в романе приписываются.

Comments are closed.