Радости детства: кино

И ещё одно отличие детства Томаса Бернхарда, то есть австрийско-немецкого деревенского детства тридцатых и сороковых годов прошлого века, от русско-советского деревенского детства шестидесятых-семидесятых годов, то есть моего. В моём детстве было кино. В детстве Томаса Бернхарда кино не было: он не говорит о кино, не называет фильмов, не вспоминает фамилий артистов. Он не получал от родителей денег на кино. У него с кино не связано никаких случаев из жизни. Он не критикует кино, не противопоставляет его другим искусствам или чему-нибудь другому. Более того, он даже не задаётся вопросом «Почему в моей жизни нет кино?» Среди его ровесников вряд ли найдётся ещё один человек, который был настолько равнодушен к кино, как равнодушен он в своей книге автобиографических повестей «Всё во мне…» Он один такой. Великий немецкий кинематограф не достучался до сердца маленького немецкого мальчика. Удивительно. Я же был свидетелем необычайного феномена, — и даже не кинематографа как такового, а кинопроката, — с которым больше никогда и нигде не встречался. Сначала к нам приезжала кинопередвижка: кинопроектор установлен был на машине, экран вывешивался на стене какого-нибудь здания, плату взимали или нет — не помню, как рассаживалась публика тоже не помню — наверное, на земле. Или приходила со своими стульями. Кажется, что такие фильмы как «Двенадцать стульев» и «Гори, гори, моя звезда» я смотрел под открытым небом. Первый широкоэкранный фильм, который я смотрел в помещении назывался «Один шанс из тысячи». С Отто Солоницыным в главной роли. А потом был построен дом культуры и каждый день, за исключением понедельника, показывали фильм. Каждый день новый. За год можно было посмотреть триста, как минимум фильмов. Интересно, этнографы уже описали этот феномен? Я и смотрел. Штук по сто в год. Показывали, во-первых, хиты всесоюзного проката, но, правда, с опозданием на месяц-другой. Народ досадовал. Потом картины прошлых лет, вроде «Чапаева». И в большом количестве фильмы, которые получали, как я могу предположить, низкие прокатные категории. Но это не значит, что фильмы были плохие. Просто их и показать было нельзя, и не показать было нельзя — какие-то корейцы, неореалисты, поляки, югославы, европейские прогрессисты, — так пусть смотрит деревня — всё равно ничего не поймёт. Всё политически сомнительное, эстетически неоднозначное, идеологически до конца не выверенное — нам! О-о-о! Мультфильмов, однако, почти не было. Не один раз я стоял со своими ошалелыми товарищами посреди мира, — ночь, грязь, карманные фонарики, резиновые сапоги, ватники, картузы, — и обсуждал какой-нибудь невероятный, только что увиденный опус. Но вот в городе, тем не менее думал я, вот там изобилие. Потом уже узнал, как в десяти, например, городских кинотеатрах из недели в неделю гоняют одни и те же фильмы, если они дают хоть какие-нибудь сборы. А любителю кино некуда было податься. Если только не в глушь.

Comments are closed.