Он утаил, что пишет стихи!

«Никто не имеет права» «ставить какой-либо эксперимент на человеке без его согласия». [1] Пусть человек, подключенный к аппаратам искусственного поддержания жизни, уже отключился от возможности с чем-либо соглашаться или чему-либо возражать, ушел за границу «простой человечности», не будь она помянута в преддверии эксперимента, а также «этики и морали». [2] Но есть экспериментаторы, из тех. что распространяют вокруг себя густые знаки дозволенности, которые без труда проникают через все моральные, юридические, врачебные и прочие мелкие, простые, человеческие препятствия. Волю врачей они сминают. словно это влажные салфетки. Главврач больницы, в которой оказывается подопытный человек, сникает, кажется, при одном только виде экспериментаторов, явившихся в виде пары противоположностей, хрестоматийной, но и в наше время все еще кажущейся «странной», а значит работающей, — «напористый, жесткий гуманитарий и мягкий, весь в шарме техницист», [3] – связывающиеся в представлении врача с рашпилем [4] и ковриком. Но кто бы мог осудить главврача: у экспериментаторов есть и бумаги, и презрение условностей, и «неподдельная страсть» обвинителей, [5] и сверхзадача: они, оказывается, думают над тем, чтобы продлить «духовное существование» подопытного, [6] который при жизни был писателем пусть «некрупным», но «настоящим», [7] и очень важно теперь «выделить, выявить, получить еще не созданное, но зреющее в сознании произведение искусства». [8] Сверхзадача оказывается липовой, экспериментаторы придумали ее для главврача, как и собственно весь эксперимент, который в силу хотя бы его поспешности кажется частью не столько научной, сколько какой-то срочной, но обычной работы, хотя «датчики», «электроды», введенные «в соответствующие участки мозга», «энцефаллограммы» и прочие атрибуты эксперимента, [9] конечно, возникают. Но образы, как будто в ходе его добытые, несмотря на то, что взору экспериментаторов явились стихи, картины, диалоги, сцены из жизни, а это все нисколько не образы последних минут жизни, которые надежно фильтруются «каскадными фильтрами», [10] были забракованы: «вклада в искусство не будет». [11] Потому что добыли они воспоминания. И экспериментаторы думали не об образах, которые, судя по некоторым признакам, экспериментаторы сами когда-то и вложили в голову подопытного, а на обстоятельства его жизни: подопытный, оказывается, «утаил, что пишет стихи! И в журналы не отдавал. Почему?» [12] Загадка, которая ни одному стороннему человеку не показалась бы такой уж загадочной, но зато ему кажется загадочным, волшебным умение экспериментаторов достигать невообразимых глубин человеческого сознания: «человек, почти из могилы читающий едва ли не самые сокровенные свои строчки». «Вторжение в столь интимное – с благими намерениями, конечно, — такое может доконать». [13] И доконать тем, что интимное есть у каждого из человека. В конце концов, «все сбывшееся в нас только часть возможного». [14] Экспериментаторы придут за твоим невозможным.  

Дмитрий Биленкин. Часть возможного: научно-фантастический рассказ. – Дмитрий Биленкин. Проверка на разумность: сборник научно-фантастических рассказов. Художник Г. Перкель. — Москва: Молодая гвардия, 1974 – 272 с. с ил. – (Библиотека советской фантастики).

[1] Страница 114-я.  

[2] Страница 114-я.

[3] Страница 116-я.

[4] Страница 111-я и 112-я.

[5] Страница 115-я.

[6] Страница 115-я.

[7] Страница 112-я.

[8] Страница 113-я.

[9] Страница 113-я.

[10] Страница 117-я.

[11] Страница 123-я.

[12] Страница 121-я.

[13] Страница 121-я.

[14] Страница 123-я.