Третья сила

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaСоветский человек, взятый в отношении архитектуры Петербурга, распадается, хотя обычно он представляется нераздельным единством, на авангардистов и классицистов. Распадение это вызвано не столько эстетическими предпочтениями, сколько отношением к тому, какой должна быть жизнь. Авангардисты архитекторы, хотя их обвиняли в «рабском перенесении новых форм», выработанных на Западе», «на нашу почву», [1] по сути своей выражали интересы русских крестьян-общинников. «Смысл жизни» городского жителя, по их мнению, не состоит «в частном предпринимательстве и личном обогащении, а в самоотверженном коллективном труде на благо родины», [2] а смысл архитектуры — в том, чтобы облечь этот смысл и его проявления, включая сюда «коллективный быт», коммунальные квартиры и взаимный контроль, в соответствующие им архитектурные формы на новой, конечно, технической и научной основе. Источником подобных требований послужила как будто волна переселенцев, заполнивших опустевший после революции и гражданской войны, город. Разумеется, авангардисты отрицательно относились как к архитектуре старого Петербурга, которая полна на их взгляд «жестокими контрастами», проявляющимися в «жизненных условиях обитателей «дворцов» и «хижин», [3] так и архитектурой современных жилых микрорайонов, которые только кажутся наследием «советского архитектурного авангарда», [4] а на самом деле оформляют совсем другое представление о жизни, согласно которому у каждой семьи должна быть отдельная квартира. Послевоенные же переселенцы составили основу советского классицизма: их представление о крестьянской общине были уже довольно смутным, они хотели бы видеть за каждым окном не коммунальную, а семейную квартиру, а то и комнату для одного из членов этой семьи, но окно должны были окружать портики, колонны и лепнина, поскольку украшенный фасад обыкновенно является заявлением собственника. Выбором советского человека, если бы кто спросил его об архитектурных предпочтениях, оказался бы непременно «классицизм во всех его разновидностях, особенно в ампирной». [5] И значит, Петербург как таковой, поскольку классицизм и прославил его. Признавая это, придётся признать авангардиста и классициста не разновидностями советского человека, а его историческими формами, и не только в смысле последовательности своего проявления, но и формами, происходящими из досоветского прошлого, в котором даны только община и частник. К концу советского периода, как ясно, должны были остаться только классицисты. Между тем, в голосовании о смене названия города 1991 года, которое по-сути  своей имело значение голосования об архитектурных предпочтениях, большинство «ленинградцев», но, правда, только 54%, «высказались за возвращение городу названия Санкт-Петербург». [6] Поскольку авангардисты как предшествующая классицистам историческая форма восприятия архитектуры должна была исчезнуть, кто-то другой составил те 46% участников голосования, которые проголосовали против классицизма. Возможно, это были сторонники модернизма, не включающего в себя авангард, но так или иначе, классицисты одолели не авангардистов, которых уже давно не было, а в их лице не общину, но какую-то другую силу. Пусть неведомую, но, может быть, прекрасную.

[1] Хазанов В.Э., цитата. — Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016 Страницы 318-я и 319-я.

[2] Здесь же, страницы 314-я и 315-я.

[3] Здесь же, страница 316-я.

[4] Здесь же, страница 319-я.

[5] Здесь же, страница 324-я.

[6] Здесь же, страница 323-я.

Leave a Reply