Обретённые иллюзии

Walter Benjamin. Maski vremeniИллюзия девятнадцатого века — толпа, возникла в воображении людей, попавших из деревень и городков в мегаполис. Они наделили толпу сущностью, которая превосходила сумму человеческих сущностей её составлявших. Толпа стала одним из основных предметов, занимавших внимание литераторов. На основе иллюзии толпы возникла иллюзия массы, в том числе массы пролетариата, составившая морок уже двадцатого века, а за ней, после того, как выяснилась иллюзорность и толпы, и массы, возникла иллюзия одиночества, в которое якобы погружён житель мегаполиса. Однако даже человек, которого многолюдство и поспешность городской жизни неприятно задевает, не может не видеть, что толпа или то, что видится ему толпой, организуется таким образом, чтобы дать пространство отдельному человеку: «сотни тысяч людей всех классов и всех сословий» «мчатся друг мимо друга, словно нет у них ничего общего, словно нет им друг до друга дела, и всё же единственное их согласие — молчаливый уговор, что каждый будет держаться той стороны тротуара, что справа от него, чтобы два несущихся друг навстречу друга потока не препятствовали друг другу». [1] Удивление городского новичка перед быстро движущимся многолюдным потоком есть удивление перед мастерством жизни, которое проявляют жители города. Правило правой стороны тротуара самое первое, которое должен усвоить человек, впервые оказавшийся в большом городе. Таких правил не слишком мало, но и не так много, чтобы нельзя было однажды достичь состояния, когда иллюзия толпы исчезнет. «Двигаться в этой гуще было для парижанина», [2] например, «делом естественным» и настолько, что он переставал её замечать. Житель города видит не толпу, а лакуны в ней, его зрение обратно зрению новичка — он видит отсутствие толпы. Он находится в поиске свободных зон и открытых путей. Тем не менее чувство, которое человек испытал перед впервые открывшимся ему многолюдством и темпом городской жизни, — может быть это даже детское чувство, — не забывается, оно и порождает иллюзию толпы, то есть стихии, в которой нет ничего человеческого и разумного, её человек страшится, и желает её организации — пусть не «вырубить из аморфной массы» «бронзовую фигуру пролетариата», [3] но преодолеть свои изначальные страхи. Беды следующего века основаны на том, что ребёнка или впервые попавшего в город подростка, который живёт в каждом горожанине, не удалось успокоить. Одиночество, впрочем, тоже происходит из многолюдства и темпа — из случайных встреч на случайно пересекшихся путях. Странные, таинственные, зачаровывающие видения являются перед человеком и немедленно исчезают: «восхищение горожанина — любовь не столько с первого, сколько с последнего взгляда». «Прощание навеки совпадает» «с моментом очарования», очерчивая, таким образом, «шоковую ситуацию, более того — катастрофу», [4] которая может выйти, как и желание организовать толпу, из частной области, если одиночку не утешить.

[1] Фридрих Энгельс, цитата. — Вальтер Беньямин. Шарль Бодлер. Поэт в эпоху зрелого капитализма. Перевод Сергея Ромашко. — Вальтер Беньямин. Маски времени: эссе о культуре и литературе. Санкт-Петербург: Symposium. 2004. Страница 189-я.

[2] Здесь же, страница 190-я.

[3] Здесь же, страница 188-я.

[4] Здесь же, страницы 193-я и 194-я.

Leave a Reply