Читатель в своём опыте

Walter Benjamin. Maski vremeniЧитатель Бодлера — заговорщик. «Бодлер хотел быть понятым»: он посвящает книгу тем, кто на него похож»: «Читатель-лжец, мой брат и мой двойник». [1] Можно было бы сказать, что он хотел быть понятым только таким читателем, но в этом нет необходимости: только такой читатель и может его понять. На «непосредственный успех у публики» [2] он рассчитывать не мог». К тому времени, когда он создал «Цветы зла», публика закрылась. Читатель поэзии понял, что чтение поэзии опасно. «Лирик перестал считаться поэтом как таковым. Он уже более не «певец», а специалист: «он вошёл в рамки одного из жанров». «Специализация наглядно представлена Верленом». «Публика стала менее открытой», она перестала доверять не только современной поэзии, но «и для лирической поэзии, доставшейся ей от прежних времён». [3] Опасность поэзии должны были понимать и поэты. Своим долгом они должны были считать отгонять от поэзии несмышлёных и неопытных, во всяком случае «Рембо уже был эзотериком» «по обязанности» «не допускавшим публику к своим творениям». [4] Гений Шарля Бодлера проявился в том, что пробился через заговор молчания читателей, — заговор заговорщиков, — пусть только читателей следующей эпохи, и вывел их на чистую воду, но этот успех был куплен задорого: «массовый успех лирической поэзии после Бодлера более не отмечался». [5] Инструменты, которыми пользовалась поэты, оказались слишком грубыми. Читатель, если смотреть из времени Вальтера Беньямина, окончательно замкнулся в своём опыте, хотя «лирика» «в исключительных случаях сохраняет ещё контакт с непосредственным читательским опытом». [6] После поэзии «философия предприняла ряд попыток овладеть «подлинным» опытом, в противоположность опыту, складывающемуся в нормированном, лишённом природного начала существовании цивилизационных масс», [7] но, казалось, что  эта попытка обречена: «усилия» философии «опирались на литературу, а лучше на природу, а ещё лучше на мифологическую эпоху» [8] и в конце концов на биологию. Философия обратилась к вторичным проявлениям опыта и неизбежно должна была «рассмотреть» «структуру памяти в качестве решающего момента в философском анализе опыта». [9] Философию ждал успех на этом пути. Предупреждения о том, что «воспоминание — деструктивно», [10] зазвучали, но слишком поздно. Читатели вывели на поверхность не с помощью его чувств, а с помощью структур его памяти. Читатель думал, что использование структур памяти исключительно, что только поэт, а то и философ, могут действовать в этих структурах, но результат, которого достигла философия, превзошёл всё, чего добивалась когда-либо поэзия. Но власть, которую обрела философия над человеком, не над некоторыми, а над миллионами, заставляя их по её указке отдавать всё, даже свои жизни, свидетельствует о том, что в опыте своём все люди философы, поэты и, конечно же, заговорщики.

[1] Шарль Бодлер, цитата. — Вальтер Беньямин. Шарль Бодлер. Поэт в эпоху зрелого капитализма. Перевод Сергея Ромашко. — Вальтер Беньямин. Маски времени: эссе о культуре и литературе. Санкт-Петербург: Symposium. 2004. Страница 172-я.

[2] Здесь же, страница 173-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 174-я.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же.

[10] Теодор Рейк, цитата. — Здесь же, страница 179-я.

Comments are closed.