Язык путчиста

Walter Benjamin. Maski vremeni«Скромные технические средства», — «лопаты, кирки, лома и тому подобные инструменты», — наличествуют. [1] Наличествуют силы — городские преступники, героические женщины, наёмные работники. Наличествует потребность в саморазрушении, «таящаяся в» в человеке «и в обществе, его формирующем», которая «сильнее инстинкта самосохранения». [2] Тем не менее «Париж, Лион и Марсель ещё существую». [3]  А значит, указанных инструментов, наличествующих сил, стремления к саморазрушению недостаточно для того, чтобы разрушить город. Факт, который подрывает самую мысль о том, что предчувствие катастрофы было верным: «современность по крайней мере, осталась верна себе, а вот античность», — с ней было связано чувство приближающейся гибели, — «которая должна была в ней скрываться, оказалась на деле образом устаревшего». [4] Тем не менее одно свидетельство остаётся — язык. Не только язык Шарля Бодлера, но его в первую очередь. Язык заговорщика и путчиста. Язык мятежника. «Скрываясь за масками, поэт в Бодлере хранит своё инкогнито. Насколько вызывающим могло быть его поведение, настолько осмотрителен он был в своём творчестве. Инкогнито — закон его поэзии. Строй его стихов напоминает план большого города, по которому можно передвигаться незамеченным, скрываясь среди жилых домов, в подворотнях и дворах. На этом плане словам, словно участникам заговора накануне мятежа, точно обозначены их позиции. Бодлер — конспиратор и в языке». [5] Бодлер умел «начинать с какого-нибудь далёкого слова», «двигаться неприметно, осторожно приближаться к предмету». [6] Конспирация требует иносказаний. «Для заговора, который у Бодлера именуется поэзией, он привлекает на свою сторону аллегории. Они единственные посвящены в тайну». Появление отрядов аллегорий, «опознаваемых по заглавной букве, посреди текста, не боящегося самых банальных слов, служит указанием на то, что Бодлер что-то затевает. Его техника — техника путчиста». [7] Причина и цель путча не называется, но поэзия Бодлера свидетельствует о нём. Связь между поэзией и мятежом раскрывается, когда Огюст Бланки «увенчал свою карьеру заговорщика подлинным шедевром конспиративного искусства» — тайным, но публичным «смотром своих сил». Бланки «был знаком лишь со своими ближайшими подчинёнными. Кто из его войска действительно знал его самого, неизвестно». «Бланки провёл смотр, хотя никто и не подозревал о том зрелище, которое перед ним открывалось. В толпе, среди людей, видевших всё, как и он, старик стоял прислонившись к дереву, и внимательно смотрел, как приближались колонны его друзей, как они молча двигались в шуме толпы, постоянно прорезаемой выкриками», [8] а потом молча в толпе растворились, не оставив по себе следа. Не считая поэзии: «сила, творившая такое, осталась, благодаря поэзии Бодлера, запечатлённой в слове». [9] Города остались, но осталось слово, а с ним — угроза.

[1] Вальтер Беньямин. Шарль Бодлер. Поэт в эпоху зрелого капитализма. Перевод Сергея Ромашко. — Вальтер Беньямин. Маски времени: эссе о культуре и литературе. Санкт-Петербург: Symposium. 2004. Страницы 149-я и 148-я.

[2] Леон Доде, цитата. — Здесь же, страница 149-я.

[3] Он же. — Здесь же.

[4] Здесь же, страница 156-я.

[5] Здесь же, страница 165-я.

[6] Жак Ривьер, указание. — Здесь же.

[7] Здесь же, страница 170-я.

[8] Здесь же, страницы 170-я и 171-я.

[9] Здесь же, страница 171-я.

Comments are closed.