В ожидании героев

Walter Benjamin. Maski vremeniВидение парижской пустоши — общее видение парижских поэтов. Виктор Гюго рассмотрел на месте Парижа «необъятное поле, в котором сохранились только три монумента погибшего города: церковь Сен-Шапель, Вандомская колонна и Триумфальная арка». [1] Максима дю Кана, «путешествовавшего по далям Востока, странствовавшего по пустыням, песок которых был прахом мертвых, вдруг посетила мысль, что шумящий вокруг него город когда-нибудь погибнет, как погибло множество столиц». [2] Леон Доде, поглядев с церкви Сакре-Кёр на «скопище дворцов, монументов, жилых домов и хибар», тоже почувствовал, что «им уготована катастрофа, или серия катастроф — климатических или социальных». [3] Видения французов подтверждались сторонним наблюдателем: Фридрих фон Раумер, обозревая Париж с колокольни Нотр-Дам, приходит к выводу, что «земля Парижа будет выглядеть, как ныне Фивы или Вавилон». [4] Видение разрушенного Парижа покоилось как будто на очевидных, хорошо осознанных опасностях: «скопления людей угрожающи». «Человек нуждается в работе, это верно, но есть у него и другие потребности», например, в разрушении. [5] Шарль Бодлер нашёл носителя для этого разрушения — городского преступника, — которому приписал «героическую волю, не желающую уступать ни пяди враждебному умонастроению». [6] Несмотря на то, что «иллюзии Бодлера» были в первую очередь выражением тревоги, которая предшествовала грандиозной перестройке Парижа, в ходе которой средневековый город уступил место современному, им «была суждена гораздо более долгая жизнь. Они стали основой поэзии апашей». [7] А это значит, что тревоги поэтов были глубже обычных городских тревог. Они виделся не перестроенный, а на самом деле разрушенный город. И пеняли они не человеку, жаждущему деятельности, а некой безличной разрушительной силе. Поэтому перестройка Парижа не успокоила их. Видение разрушенного, то есть «античного» Парижа, «археологическое представление о катастрофе», [8] отсылает, конечно, к варварам. Но кто эти варвары, поэты не знали, хотя, конечно, пытались дать ответ. Ответ неубедительный. Вальтер Беньямин, который мог поверить видения поэтов историей, и достаточно имел собственных видений, тоже не знал ответа. Ни техническое переустройство, ни городские беспорядки, ни рост преступности, ни даже войны, на которые он мог бы сослаться, как более поздний житель Парижа, не были этим ответом. А тревога не только сохранялась, но неимоверно усилилась в течение его жизни, и касалась теперь не только Парижа, но любого европейского и не только города. На месте каждого из них могла образоваться «парижская пустошь». Да, конечно, разрушение не обойдётся без героя, раз уж «герой — подлинный субъект modernité. Это значит: чтобы жить современностью, требуется героический склад». [9] Но перед той работой, которая предстояла герою, всякий, претендующий на его место, блекнет. Поэты остаются со своими видениями.

[1] Вальтер Беньямин. Шарль Бодлер. Поэт в эпоху зрелого капитализма. Перевод Сергея Ромашко. — Вальтер Беньямин. Маски времени: эссе о культуре и литературе. Санкт-Петербург: Symposium. 2004. Страницы 147-я и 148-я.

[2] Здесь же, страница 150-я.

[3] Здесь же, страница 149-я.

[4] Здесь же, страница 148-я.

[5] Леон Доде, цитата. — Здесь же, страница 149-я.

[6] Здесь же, страница 134-я.

[7] Здесь же, страница 139-я.

[8] Здесь же, страница 151-я.

[9] Здесь же, страница 132-я.

Comments are closed.