Архаизм

boris-rybakov-yazychestvo-slavianВосточнославянские, «часто называемые обобщённо русскими», [1] сказки сохраняют целый пласт обстоятельств жизни человека каменного века. Сказка происходит из мифа, который когда-то перерос древний обряд инициации. Предполагается, что обряд посвящения в охотники времён палеолита равен обрядам посвящения, которые известны современным этнографам. Русские сказки, следовательно, хранят схемы древней жизни. Но они хранят и реалии этой жизни, к которым следует отнести охоту на мамонта. «От последних живых мамонтов Восточной Европы до русских крестьян-сказочников» девятнадцатого «века прошло около 240 «поколений рассказчиков», а для Сибири — всего около 150 поколений». [2] Времени прошло немало, но следует помнить, что «схватки с мамонтами происходили на протяжении по крайней мере 500 таких поколений, и на глазах одного рассказчика за всю его жизнь они повторялись сотни раз». [3] Тем не менее они не стали событием заурядным ни для современника мамонтов, ни для его потомков. Сказки сохранили описание мамонтовой охоты в виде сюжета «битва на калиновом мосту». Чудо-Юдо, с которым сражается герой, Змей ли, Идолище «огромно и непомерно сильно. Оно не крылато», но «хоботисто»». Схватка происходит «у калинового моста», который является, видно, ловчей ямой. «Обязательной чертой схватки с чудищем является огонь». А «своих противников чудище «вбивает в землю». [4] Охота на мамонтов относится к обстоятельствам палеолита. «Самый глубокий архаизм после Чудо-Юда» — «сказочный Серый волк, верой и правдой служащий охотнику, — это впервые приручённая собака; приручение произошло ещё в конце палеолита, а в мезолите собака стала помощницей охотника». [5] И своё «чудесное путешествие» герой сказки совершает в обстоятельствах мезолита. «Герой почти всегда» выезжает в лес, идёт всегда с юга на север, проходит «тридцать озёр», иногда море, «хрустальные и стеклянные горы и дворцы, расцвеченные самоцветами». «Во всём этом нетрудно видеть» «берега Беломорья и Ледовитого океана», [6] а затем только попадает в лес, то есть всё-таки где-то поворачивает на юг. Сюжеты сказок обновились «на рубеже бронзового и железного веков», когда победителем Змея стал не «охотник, пришедший за тридевять земель, а вещий кузнец». [7] Но Змей тоже был другой. Однако сказки сохраняют один архаизм, который будет постарше мамонта. Сказочный герой одинок. Он индивидуалист. Даже в схватке со «сказочным чудищем» у героя только иногда есть помощники. «Битва на калиновом мосту» не стала «законченной сказкой», но сочеталась с десятками других сюжетов, «импонируя рассказчикам» [8] не только тем, что это была битва с Чудом-Юдом, но и тем, что битву вёл одиночка. Индивидуализм начал угасать в земледельческую эпоху: так русские заговоры, происходящие из глубокой первобытности, «как правило индивидуальны», а аграрная магия «носила» уже «коллективный характер». [9] Последующие формы жизни, включая народ и государство, от первобытного героя не оставили следа.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 131-я.

[2] Здесь же, страница 135-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страницы 134-я и 135-я.

[5] Здесь же, страница 137-я.

[6] Здесь же, страницы 136-я и 137-я.

[7] Здесь же, страница 138-я.

[8] Здесь же, страница 136-я.

[9] Здесь же, страница 138-я.

Comments are closed.