Инквизиция бессмертна

Aaron Gurevich. Individ…потому что сведения, доставляемые инквизицией, самые верные. По точности с ней могут сравниться только поэты. Если с объектом исследования не работали ни те, ни другие, можно считать его пропавшим для науки. Так пропали бы средневековые крестьяне, которые мало того что принадлежали «сфере устной», а значит, заведомо недоступной культуры, образуя массу, «лишённую архивов», [1] так ещё и в значительной степени внушённой культуры, которая заставляет их говорить о себе чужими словами. А чужие слова, относящиеся к ним, за небольшим исключением были «проникнуты высокомерным пренебрежением и прямой враждебностью». [2] В лучшем случае речь могла идти о необходимости знать своё место: «крестьянин обладает собственным достоинством и не утрачивает его до тех пор, пока, обуянный гордыней и безумием, не пытается возвыситься». И то верно, «судья должен оставаться судьёй, рыцарь — рыцарем, и крестьянину не подобает покидать свой удел, ибо на нём лежит миссия кормить весь христианский народ». [3] Но насколько это пожелание могло быть правилом для крестьян, если предполагалось, что крестьяне даже не христиане в полной мере. Имя крестьян и имя язычников были «максимально сближены, обозначая не только то, что этот люд населял сельскую местность, но и то, что он оставался носителем языческих верований». [4] Но так или иначе, всё это самые общие представления, которые говорят не столько о крестьянах, сколько о тех, кто был их носителем. На счастье науки есть инквизиция, которая не только добывает сведения, но и хранит свои архивы. В начале четырнадцатого века она проводила расследование во французской деревне Монтайю. И архивы этой работы сохранились. Перед следователями прошли «несколько сотен мужчин и женщин, подозреваемых в альбигойской ереси». [5] Благодаря тому, что допросы проводилось в особой, «специфической» обстановке, подозреваемые «не скрывали своих чувств и взглядов. Они с готовностью рассказывали» «о самых разных сторонах их повседневной жизни, включая хозяйственный быт, семейные и соседские отношения и даже детали интимных и сексуальных связей», а также о своих взглядах на «жизнь и смерть, на потусторонний мир, на спасение души и отношение к церкви». [6] Выяснилось, что «деревня представляет собою социальный микрокосм, функционирование которого происходит в соответствии с его внутренней логикой», а крестьяне этой деревни, за исключением «ряда аспектов мировоззрения», [7] во всех смыслах такие же личности как, например, горожане. Правда протоколы допросов сохранились только для одной европейской деревни. Если бы не поэты, можно было бы и дальше считать крестьян неразличимой однородной массой. Но «саги рисуют широкую панораму сельского мира, на фоне которой рельефно выступаю простые люди с собственными страстями и необычными поступками». «Скандинавский бонд выступает здесь именно в качестве субъекта». [8] Два надёжных источника. По какой-то причине нельзя обойтись только поэзией.

[1] Арон Гуревич. Индивид и социум на средневековом Западе: редакция 2004 года. Санкт-Петербург. Alexandria. 2009. Страница 194-я.

[2] Здесь же, страница 195-я.

[3] Здесь же, страница 197-я.

[4] Здесь же, страницы 197-я и 198-я.

[5] Здесь же, страница 202-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 209-я.

Comments are closed.