Счастье гиперреальности

vladimir-makanin-andergraundГиперреальность служит против разбегания общества, если не для его сплочения. Приставка «гипер» возникает в результате удивления и даже испуга от неожиданного явления реальности перед взором человека и, в общем, к понятию реальности ничего не добавляет. Определения гиперреальности нет. В феноменальном смысле это может быть реклама на стенах, переходы из квартиры в коридор и обратно или резкие изменения движения, «повороты то за угол, то в тупик», [1] которые превращают жёстко направленную туннельную действительность «в сон, в кино, в цепкую иллюзию, в шахматный-клеточный мир – в любопытную и нестрашную гиперреальность». [2] Туннели ограждают людей от лишнего, заставляют двигаться в правильном направлении, к чему-то стремиться, выходить за пределы этого мира во все стороны – вверх, вглубь своего сознания, за политические, нравственные и, наверное, художественные границы, возможно, пробивать стены, рыть новые туннели. Гиперреальность в них ещё не технология, нечто рождающееся естественным образом и не главное, предчувствие, но уже могущее останавливать людей. Впоследствии оказалось, что «больше» — больше гиперреальности – «человеку и не нужно: мне хватило. Вполне хватило этого мира коридоров», — но коридоров не действительных, а гиперреальных, — «не нужны красоты Италии или Забайкальской Сибири, рослые домики города Нью-Йорка или что там ещё. Мне и Москвы-то не нужно». «Хотя я ценю её полуночное метро». [3] Свидетельство одного человека, но, поскольку этот человек писатель, выслушавший исповеди многих людей, оно может свидетельствовать в пользу того, что реальность не только транслирует действительность, но и удерживает её в известных границах. И в любом случае способ этого удержания кажется более человечным, — пусть он тоже вызывает нарекания и немалые, — чем тот, который применялся в действительности. Смотри картинки и оставайся на месте. В действительности же применялось слипание, для более серьёзных случаев, видимо, — влипание, внешний смысл которого проявлялся в том, что люди не могли расстаться, даже опостылев друг другу. Человек, обладавший неким общественным значением, объяснял невозможность расставания в основном этим значением: «я был нужен. Нужен как раз в качестве неудачника, в качестве вроде бы писателя, потому что престиж писателя» «был всё ещё высок – так раздут и высок, что, будь я настоящим» «они бы побоялись прийти». [4] И обрушивали на писателя «сотни историй», «с истовой, а то и с осторожной правдивостью». [5] А писатель «терпел и выслушивал», хотя понимал, что «по высшему счёту» рассказчики его «презирали». [6] «Когда я нужен, чтобы выболтаться, я писатель. Я привык». [7] В этот момент, конечно, когда человек исповедуется, пусть часто с целью услышать твою исповедь, а писатель это отчётливо понимает, побег невозможен. Но когда писатель не нужен, когда он «кто угодно», но только не писатель, уже можно бежать. «Но… нельзя. Я у них не раз вкусно ел». [8] Действительность держится на чувстве благодарности.

[1] Владимир Маканин. Андеграунд, или Герой нашего времени: роман. Москва: эксмо. 2010. Страница 28-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 18-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 19-я.

[7] Здесь же, страница 6-я.

[8] Здесь же.

Comments are closed.