Древний германский смысл жизни

Aaron Gurevich. IndividГерманцы различали жизнь или то, что не подвластно человеческой воле, то есть стихию, и Судьбу, которая всегда проявляется как нечто рациональное, план, разрабатываемый человеком, реализуемый человеком, пусть часто губящий своего разработчика и исполнителя. Судьба германцев рациональна. Жизнь германцев бессмысленна, но только в том случае, если в ней нет плана. Судьба не подменяет собою жизнь, не все «деяния» германских героев «можно объяснить её вмешательством», [1] но этот тезис невозможно подкрепить примерами, он исключительно умозрительный, поскольку германский разум сосредоточен только на смысле, он видит смысл повсюду, то есть везде находит план, судьбу, и этими своими находками упивается. Жизнь имеет смысл – вот германское счастье, тем большее, что смысла может не быть. Примеры, которые приводят германские поэты, относятся исключительно к области рациональной, а примеры вызванные стихией пропускают за невозможностью привлечь их к героическому эпосу. Герой – тот, кто знает план и следует ему. «Судьба, жертвами которой падают герои, — не какое-то фатальное предначертание, избежать коего они не в силах, не рок, подминающий их волю, вообще не нечто внешнее по отношению к их воле и продиктованным ею решениям». [2] Начертали – исполнили — ответили — Судьба героев. Однако это самое общее представление о ней. Сложность заключается в том, что Судьба это не абстракция, а план реальный — политическое или военное мероприятие, пусть литературное, если это сюжет, — проводимый людьми, которые знали толк и в политике, и в войне, и в поэзии. Обязательная здесь ссылка на традицию есть ссылка на профессионализм: «повторяя подвиги древних», а сначала выслушивая древние песни, «герой приобщался к традиции, его деяния рассматривались на фоне этих «изначальных» героических поступков и тем самым возвеличивались, приобретая вневременное измерение». [3] Герой не только знает план, но исполняет его так, как надо. Как учили предки. «Аморальность», «антисоциальность» поступков героев, которых «не мучает совесть» из-за «безрассудных поступков», «неслыханных злодеяний», [4] возникают в уме современного читателя, который не видит плана, а главное, не может понять его с технической стороны. Читатель не воин, не политик, не поэт, в оправдание которого можно сказать, что «поступки героев», ушедшие на «более глубокий план бытия» были плохо понятны уже «в период письменной фиксации» героического эпоса. [5] Но пойми он его и вслед за средневековым слушателем, который «с жадностью и содроганием» внимал «такого рода песням», он испытал бы «самый сложный комплекс чувств», в котором, однако, не было бы «гнева или презрения» [6] к героям, совершавшим «поступки, которые в обычной жизни неминуемо бы поставили человека вне общества», то есть «великие и славные подвиги». [7] Но было бы наслаждение, вызванное доблестью дружинников, хитроумием конунгов, изяществом сюжета, а самое главное осознанием того, что в жизни не только есть смысл, но смысл, подвластный воле каждого.

[1] Арон Гуревич. Индивид и социум на средневековом Западе: редакция 2004 г. Санкт-Петербург. Alexandria. 2009. Страница 77-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 80-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 78-я.

[6] Здесь же, страница 79-я.

[7] Здесь же.

Comments are closed.