Мы, Север

Andrei Golovnev. Antropologia dvizhenijaСевернее нас никого нет. Более того, можно сказать, что север – это мы. Когда мы сдвигаемся к югу, с нами вместе сдвигаются все части света. Из-за своей подвижности север приобретает множественное число – севера, а поскольку он, прежде всего, отражается в юге, то и юг тоже – юга. Для севера восток и запад остаются каждый в единственном числе, хотя по сути это не совсем верно. Север – мигрант. Когда двенадцать тысяч лет назад наступило потепление, «олень и песец ушли в высокие широты вслед за льдами, также поступили холодоустойчивые люди, переселившиеся из бывших тундростепей во вновь образовавшиеся тундры. Они были и остались северянами, только сдвинулись «вместе с севером» в Арктику». [1] Очевидно, что это был не первый и не единственный случай перемещения севера. Возможно, север имел сезонные или более длительные циклы колебаний, то поднимался, то опускался, дышал, однако вопреки распространённому представлению о северном человеке как охотнике-преследователе, он всё-таки был загонщиком, что позволяло ему иметь постоянные поселения и вести устойчивое и достаточное хозяйство. Человек не был безвольным участником движения севера. В перемещении севера «человек сыграл ничуть не меньшую роль, чем природа; особенно впечатляет его вклад в истребление крупной фауны». Первой его «жертвой» стал «пещерный медведь, вытесненный и съеденный соседом по логосу ещё в ледниковое время. Затем настал черёд мамонта, бизонов и лошадей». [2] В результате север не только оказался севернее, но изменился по существу, поскольку стал севером оленьим. Тем более человек не был жертвой севера. Облик палеолитических венер свидетельствует о том, что существовало изобилие пищи, а убранство жилищ и одежды «побуждает исследователей говорить о «роскоши»: «любая из мыслимых трактовок склонности обитателей Сунгири», например, то есть того севера, который ещё находился на Русской равнине, «к избыточной бижутерии – трофеи, амулеты, обилие одежд, знаки социального статуса, вычурная мода – не имеет ничего общего с мотивами страданий от холода». [3] Или голода. «Сам по себе выбор северного направления миграций, предпочтение высокогорий (заведомо более холодных, чем низины), остроумные модели одежды и утеплённых жилищ» — «характеристики не убогого существования, а нацеленной специализации. Человек не просто выживал, страдая от озноба и обморожений, но и создавал по-своему совершенную культуру, перекрывавшую своими достоинствами климатические неурядицы». [4] Север полезен человеку. В конце концов, он открылся даже на побережье арктических морей. Но затем, видимо, закрылся, поскольку в письменное время мы опять пошли на север, вели его с собой, снова открывали давно открытые моря, пути, способы жизни, основывали поселения, добрались до полюса и с удивлением поняли, что север только что был на юге – в Костроме, Вологде и Тобольске, а теперь он уже на Новой Земле. А затем прямо в текущей современности мы север поспешно оставили, закрыли и переместили южнее. Вот-вот он снова вернётся на Сунгирь.

[1] Андрей Головнёв. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: уро ран; Волот. 2009. Страница 79-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 78-я.

[4] Здесь же.

Comments are closed.