Язык мой — конфликт мой

Kornei Chukovskij Zhivoi kak zhizn'В спорах о словах проявляются до поры затаённые конфликты — от межличностных до международных. Ничтожность повода, которая видна не только время спустя, тогда она становится просто смехотворной, но и в момент спора, вызывает у спорящих ярость совершенно себе несоразмерную. Ярость указывает на важность спора, спорные слова – на суть. Но спорщики сосредоточены на внешних его проявлениях. Для Корнея Ивановича Чуковского, однако, секрета в тех спорах не было. Не зря он назвал одну из глав, посвящённую этим спорам, «Мнимые болезни и подлинные». В этом он полагался на замечание В.Г. Белинского, который видел в заботе о чистоте русского языка «классовые интересы», [1] и ровно на такое же замечание его противников, которые аттестовали Белинского смутьяном, бунтующем в журнале, за невозможностью выйти на площадь. [2] Корней Иванович находит в идущем к победе коммунизма русском обществе шесть видов лексических, то есть классовых конфликтов. Прямо классовыми он их, конечно, не называет, но В.Г. Белинский и его противник князь Вяземский рядом. Первый конфликт проявляется в недовольстве «иностранщиной», «которая будто бы вконец замутила безукоризненно чистую русскую речь. Избавление от этой беды представляется им», — тем, кто видит эту беду, — «очень простым: нужно выбросить из наших книг, разговоров, статей все нерусские, чужие слова – все, какие есть, и наш язык тотчас же вернёт себе былую красоту». [3] Борцы против «иностранщины», надо заметить, самые воинственные из всех лексических борцов. Второй конфликт проявляется в борьбе против вульгаризмов, порождённых некой «пошлой средой», с которой вот уже несколько десятилетий ничего не могут поделать ни система образования, ни цензура. Корней Иванович очевидно относит себя к группе борцов против вульгаризмов. Настроены они, судя по самому Чуковскому, двояко, что-то в вульгаризмах они не принимают – и это судя по всему язык преступников, а с чем-то они готовы свыкнуться — и это язык какой-то второй группа из «пошлой среды», наверное, торговцев. Третий конфликт проявляется в недовольстве диалектными, областными словами и в пару к нему – недовольстве гонениями на областные диалекты. Несложно увидеть, что скрывает за этими двумя видами недовольства. Четвёртый конфликт гендерный и проявляется он в неприятии слишком грубых слов и выражений. Недовольные хотели бы, «чтобы русский язык был жеманнее, субтильнее, чопорнее». [4] Не трудно увидеть, чью сторону занимает Чуковский здесь. В недовольстве новыми словами, «свежими, выразительными, неказёнными», далёкими от «канцелярского стиля», проявился конфликт между поколениями — пятый. А в отрицании красоты и необходимости «сложносоставных слов», не только вроде таких как Облупрпромпродтовары, но и совершенно невинных типа тюз, Детгиз, диамат, биофак гнездился, без всякого сомнения, антикоммунизм. Каждому виду конфликта Корней Иванович предлагает лечение. Как будто это лечение исключительно словесное. Но, помня о его способности видеть за словами подлинную жизнь, можно предположить, что и лечение он будет предлагать такое же живое.

[1] Корней Чуковский. Живой как жизнь: о русском языке. Москва. Время. 2014. Страница 77-я.

[2] Князь Вяземский, цитата. — Здесь же, страница 79-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

Comments are closed.