К свету через форму

Zavadskaya. Mi FuЧтобы узнать светлую сторону человека — нужно читать его стихи, чтобы узнать тёмную – нужно читать его публицистику. Ми Фу не писал публицистику в нынешнем понимании, но у него была возможность высказываться по вопросам современного ему искусства XI-XII веков нашей эры. «Критиковать – значит выбирать и предпочитать, но также отвергать и отбрасывать. У Ми Фу эстетическое чувство было требовательным и нетерпимым. Оно заставляло художника не делать никаких уступок при оценке произведений искусства. Строгий по отношению к себе, этот знаток не давал пощады и другим за допущенные ими несовершенства. Его непримиримость была известна и некоторые считали её чрезмерной». [1] Нетерпимость, хотя допустима и необходима в борьбе с некоторыми недостатками, не Kornei Chukovskij Zhivoi kak zhizn'считается светлым чувством. По этой причине люди, которые искали основание для своих суждений в области прекрасного, мнению Ми Фу предпочитали, например, «суждения Хуан Тинцзяня». [2] Есть оправдание: «особая чувствительность к красоте», которая была свойственна Ми Фу, покоилась на «превосходном глазе» данном ему от природы, а тот находился в союзе с его же языком тоже прекрасным: «Неспособный обуздать свой язык, он порой задевал резкими суждениями и своих покровителей». [3] Правда, за глаз ему прощали язык. Тёмное свойство нетерпимости сказалось на самом Ми Фу, который в конце концов уничтожил большую часть своих произведений. Его свитки стали редкостью уже в двенадцатом веке. У нас нет его собрания сочинений. Публицистика погубила архив гения. Есть формы, которые определяют светлое содержание произведений, и есть формы, которые дают тёмное содержание. Резкие нападки Корнея Чуковского на носителей нелитературного русского языка – «грубая и пошлая среда», «внуки и правнуки Смердякова» — вызваны не столько дурным настроением, сколько формой, выбранной им для выражения своего недовольства. Ведь стоит ему только обратиться к лёгким и как будто необязательным заметкам о языке, как меняется тон его и сама нетерпимость смягчается: «Как бы ни коробило нас это» — и многие другие – «новое значение старого слова, оно так прочно утвердилось в языке, что реставрация былой формы, к сожалению, едва ли возможна. Теперь мне даже странно вспомнить, как сердило меня на первых порах нынешнее словосочетание: сто грамм. – Не сто грамм, а сто граммов! – с негодованием выкрикивал я. Но мало-помалу привык, обтерпелся, и теперь эта новая форма кажется мне совершенно нормальной». [4] А если выйти из формы заметок в ещё более терпимую форму – дружескую беседу, то в ней равно милыми покажутся и сто грамм и сто граммов. Понятно, что форма меняет и выбор примеров: если для заметок подходят случаи человечные и смешные, то для публицистической статьи прямо противоположного свойства – «не ндравится тот секлетарь, который шлендает сейчас по калидору». [5] К тому же, этот пример явно сконструирован. Форма – всё.

[1] Евгения Завадская. Мудрое вдохновение. Ми Фу (1052-1107). Москва. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1983. Страница 92-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Корней Чуковский. Живой как жизнь: о русском языке. Москва. Время. 2014. Страница 30-я.

[5] Здесь же, страница 49-я.

Comments are closed.