Счастливое недоумение

Kornei Chukovskij Zhivoi kak zhizn'Решительные изменения, которые происходят в русском литературном языке и прежде всего в его лексике, могут произойти только при помощи очень серьёзных инструментов вроде цензуры, но могут. «Революция очистила наш язык от таких унижающих человеческое достоинство слов как …проситель, простонародье, прислуга, лакей, мужичьё и т.д.» Вместе с ними исчезли «такие подобострастные формулы, утверждавшие неравенство людей, как милостивый государь, господин, ваш покорный слуга, покорнейше прошу, покорнейше благодарю, соблаговолите, соизвольте, честь имею быть и т.д. А также: ваша светлость, ваше сиятельство, ваше благородие, ваше высокопревосходительство (сохранившееся лишь в языке дипломатов) и т. д. Уничтожено унизительное слово прошение. Вместо чернорабочий стали говорить разнорабочий». [1] Коррекции подвергалась не только лексика старая, дореволюционная, но и революционная: «С ростом и укреплением советской государственности многие старинные слова, отменённые на первых порах революционными массами, снова были введены в обиход, так как те мрачные ассоциации, которые эти слова вызывали в народе, уже забылись новым поколением советских людей. Так, «в связи с заменой названия армии вышли из употребления слова красногвардеец и красноармеец, их заменило слово солдат. Появились много лет не употреблявшиеся слова: воин, рядовой, гвардии рядовой, гвардеец, воинство, кавалер ордена, ополченец и т.д.» [2] Очевидно, слова красногвардеец и красноармеец тоже вызывали «мрачные ассоциации» и были неприемлемыми для части народа. А на войну надо было идти всем.  «Возродились» даже «такие слова, как полковник, подполковник, генерал. Комиссариаты заменились министерствами, комиссары – министрами. Полпредства переименовали в посольства, полпреды – в послов». [3] Некоторые слова позабылись в обычном стихийном порядке забывания слов, но раз они тоже были связаны с травмирующими историческими обстоятельствами, то, скорее всего, их подвергали цензуре, вроде слова мешочник, но тихо. Терпели неудачу и попытки ввести новые уничижительные слова, относящиеся к прошлому, например, не прижилось слово царщина, хотя, понятно, что если бы его сделали названием раздела школьного учебника истории, оно получило бы свой шанс. Не сделали. Социальный конфликт возмущает литературный язык, создаёт ранящую человека лексику, которая используется, покуда враждебные стороны не примирились, но как только конфликт затухает, нет никакого смысла сохранять её, если никто не хочет, чтобы он продолжился. Для необходимого конфликта языковая корректность не действует. Изъятие слов сложно, — иногда их проще перестать понимать, — но так или иначе над ним с необходимостью возникает дискуссия на тему изъятия, которая, несмотря на острые столкновения и злобные выпады, постепенно всё утишает и примиряет. Она вбирает в себя отрицательную силу слов, перестающих быть инструментом вражды, но делающихся теперь объектом исследования. Тут же возникает спор о необходимости самой этой дискуссии, которая, хотя содержит в себе опасность возвращения к старым спорам, становится ещё одним слоем, укрывающим старую вражду. Наконец, как знак качества, рождается недоумение, вызванное видом громадной конструкции, основавшейся над несколькими словами, смысл которых мало кто понимает. Из недоумения — счастье.

[1] Корней Чуковский. Живой как жизнь: о русском языке. Москва. Время. 2014. Страница 44-я.

[2] Здесь же, страница 45-я.

[3] Здесь же.

Comments are closed.