Дети в пустыне

Dino Buzzati. IzbrannoeОфицеры и солдаты, составлявшие гарнизон Крепости, не были монахами, но семей у них не было: «И вот, разменявший пятый десяток, не совершивший в жизни ничего значительного, оставшийся без детей, без единого близкого существа на всём белом свете, Джованни растерянно озирается по сторонам и чувствует, что его жизнь покатилась под уклон». [1] Его жизнь покатилась под уклон, потому что ему не повезло участвовать в войне в Татарской пустыне, ради которой он отказался от семьи и вообще от удовольствия: «там, наверху, особых развлечений нет, но мы уж как-то привыкли». [2] Смысл, который таила в себе пустыня, должен был передаться главному герою и Крепости, Aleksandr Etkind. Tolkovanie puteshestvijразрушить иллюзию несуществования, оправдать лишения, которые он претерпел за тридцать лет службы. Если Татарская пустыня принадлежит безграничным пространствам, белым доскам и Америкам Старым и Новым, то смысл её, который лежит глубже войны, есть собственность. Семья и удовольствие являются препятствием на пути к собственности. Офицеры, которые покидают Крепость и отправляются в Город, к семьям, пусть в качестве сыновей, сразу же теряют Смысл, который, следовательно, есть не их частный смысл, а общий – всех тех, кто отказался от удовольствия – и их общая собственность, не подлежащая дроблению. Безграничные пространства в России по своему назначению есть Татарская пустыня, пусть пустыня идеальна, а безграничные пространства реальны, но в момент времени, когда на них смотрят русские поэты, они тоже идеальны — не находятся в истории. Государство, подобно Крепости, стоит на страже этих пространств, запирая её, не давая ей возможности перетечь её в город. Правда Город у Дино Буццати проявляет полное безразличие к Татарской пустыне, он создаёт частные смыслы без её посредства, а для современников Пушкина безграничные пространства – соблазн. О них постоянно помнят. Они становятся причиной для недовольства государством и законами. Они постоянно маячат перед глазами, поскольку они не отделены горами, как идеальная Татарская пустыня, и становятся причиной воображаемой, но перманентной революции. Русский революционный – головной – класс порождался постоянным дроблением собственности: «Как рассказано в «Езерском»: дед был «великим мужем», его сыну досталась восьмая часть наследства, а внук вёл гоголевскую жизнь коллежского регистратора». [3] Воображение внуков питало не только родство с дедами, но и память о том, что деды стали великими во время раздела какой-то предыдущей Татарской пустыни, которая иногда всё-таки одаривает жаждущих смыслом. Если бы это было не так, внуки, как подлинные буржуа, должны были бы умерить удовольствие и, прежде всего, обуздать своё непомерное чадолюбие. Но практиковать воздержанность они не могли за неимением собственности, во-первых, а во-вторых, в виду безграничных пространств за окном.

[1] Дино Буццати. Татарская пустыня: роман. Перевод Ф.Двин – В книге: Дино Буццати. Избранное. Москва. Радуга. 1989-й год. Страница  126-я.

[2] Здесь же, страница 104-я.

[3] Александр Эткинд. Толкование путешествий: Россия и Америка в травелогах и интертекстах. Москва. Новое литературное обозрение. 2001-й год. Страницы 34-я.

Comments are closed.