Сжатие и Значение

Jurii Miloslavskii. PriglashennaiaРассказчик окукливается. Трудно сказать, когда этот процесс начинается, но однажды он замечает, что его личное пространство заметно, если не резко, сужается. Поскольку речь идёт о сужении в первую очередь ментального пространства, а не физического, то и замечает он давление того же порядка. Прежде всего, сдвигаются внутрь личные границы, хотя об этом он говорит экивоками, ссылаясь на городских бездомных, парадоксальным образом оказывающихся замкнутыми в пространстве радиусом шага в три-четыре, хотя они как будто избавились от последних им принадлежавших границ — границ своих жилищ — и должны были бы оказаться в пространстве свободном, ничем не ограниченном. Культурные феномены, с которыми, кажется, он раньше спокойно сосуществовал, вдруг начинают его тяготить и список этих феноменов стремительно расширяется: русская авторская песня, американская литература первой половины прошлого века, изменение русского языка как в восточноевропейском его варианте, так и американском, русская фантастическая литература и так далее. В этом сжатом пространстве должно было бы произойти и сжатие представлений рассказчика о самом себе. И они действительно сжимаются: «я уже довольно давно находился в состоянии, при котором нелегко возомнить будто бы творящееся со мной представляет хоть какой-нибудь интерес для другого/других. Распространённое убеждение в значимости собственной личности во мне давным-давно практически отмерло…» [1] Но это самоописание неверно или, точнее, противоречиво, поскольку в рассказчике «всё ещё продолжал упрямиться и своевольничать русский умник, который никак не желал признать, до чего довело его это своеволие», [2] и который, в конце концов, получает достойную оценку со стороны сторонних, пусть заинтересованных лиц, по мнению которых рассказчик «весьма неординарный (нерядовой) человек. Неординарный человек, который и вправду нуждается в кое-какой помощи. И который [этой] помощи заслуживает». [3] Помощь выражалась, видимо, не только в проведении метаморфических работ, но и в поддержании высокой самооценки рассказчика, каковая оценка была нужна для появления нового значения, то есть, возможно, новой бабочки. Рассказчик, может быть, остаётся в неведении относительно связи между сжатием, оценкой и значением, но редактор, который является полноправным персонажем романа и даже использует инициалы автора, подписывая ими комментарии, хорошо с этой связью знаком. Едва обозначив рассказчика русским, он уже нагружает его значениями, которые иной русский не вынесет: «Русский человек не умозрительно, а, почитай, утробно, спокойно и твёрдо знает, да только не обязательно проговаривается, насколько неточны, необязательны, невесть откуда и с какого боку привнесены – все, без изъятия, — частные проявления видимого бытия в их взаимосвязях со временем как составляющим всё того же бытия, — а в особенности те из них, кои ловко скрывают свою отменяемость, т.е. мастерски выдают себя за «так-всегда-было-есть-и-будет».[4] Русский живёт в состоянии сжатия со стороны «частных проявлений видимого бытия», знает себе цену и порождает новое значение.

[1] Юрий Милославский. Приглашённая: роман. Москва: аст: Редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страницы 255-я.

[2] Здесь же, страницы 257-я.

[3] Здесь же, страница 260-я.

[4] Здесь же, страница 352-я и 353-я.

Comments are closed.