Прилетайте, птицы!

Andrei Bitov. OglashennyeДиапазон, в котором персонажи согласно их собственным представлениям существуют, в первую очередь говорит как будто об ограниченности, а там и узости этого существования, на деле необыкновенно широк. Язык персонажей указывает на его широту. В нём соединились словари метафизики, науки, обиходной речи, фрагменты других языков и даже брани, которые, впрочем, перестают быть самостоятельными в нём, но подчиняются общему единству, да так, что ни метафизика, ни брань не кажутся чужеродными ни ему, ни друг другу. Есть, конечно, словари, которые этот язык не принял: в первую очередь, словарь официальный, от которого деться некуда, но проникает он в речь персонажей не по их воле, а по жизненной необходимости, а во вторую, словарь церковный: в случае необходимости я-персонаж может переписать образец этого словаря из книги, [1] но никогда не говорит на нём: намёки на него, иносказания принадлежат не этому языку, а общему. Язык персонажей не только согласуется с пространством, но и, видимо, служит ему выражением. Он не может дать основание для раздвоенности пространства, ни я-персонажа, которую, однако, тот переживает. Да, в этом языке существуют более или менее обособленные словари, подобные островам в пространстве, которые я-персонаж воображает, но все они открыты, проницаемы и временны. Не острова, а дрейфующие льдины: сейчас поле, через час – шуга. Раздвоенный язык служил бы лучшим доказательством распада персонажей на части, но он един. Существование в одном авторском теле я-персонажа и он-персонажа, поэтому, следует отнести на счёт игры, которую я-персонаж определяет, в конце концов, как заговор. С целью объявления авторства, надо думать. Я-персонаж становится авторским «Я», он-персонаж – собственным «Я», которое, между прочим, и подписи само поставить не может. Диалог, часто шуточный, перерос в отношения собственности, которые иронии не терпят. Однако язык остаётся единым, а право авторства может быть подкреплено только его распадом. Язык угрожает автору. Автор спохватывается только в послесловии: «Мы-то уж знали чего бояться: Сталина, чк, цк, кпсс, кгб, мпс, гкчп. Эти скрипучие аббревиатуры, которые уже не слова человеческие, суть синонимы и страха нечеловеческого». [2] Но я-персонаж не пользовался этим языком, и нет основания, что теперь кто-то примет его в качестве доказательства, раз он остался в прошлом: «прошлое уже не пугает нас, мимикрируя под счастье. Счастье ведь мы всегда ценили, и оно всегда в прошлом». [3] Без своего особого языка, отличного от языка он-персонажа, автор так и останется гомункулусом, выведенным в секретной лаборатории: «Как, однако, первоначальные птички расклевали мою головку». [4] Птичка по зёрнышку… Необходимо, чтобы с русским языком случился бы тоже  какой-нибудь скандал, разрыв и решительное размежевание. Вызвать бы его, как был вызван распад я-персонажа. Автору – авторово, телу – телово.

[1] Андрей Битов. Империя в четырёх измерениях. IV. Оглашенные. Харьков: Фолио. Москва: тко аст. 1996-й год. Т.4 Страница 244-я.

[2] Здесь же, страница 292-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 262-я.

Comments are closed.