Тоска и Воля

Где только судьба не назначает русскому ребёнку провести детство… Но плоский песчаный остров, по природе безводный, но всё таки населённый, Aleksandr Ilichevskii. Persрасположившийся недалеко от большого города и ввиду нефтяных качалок, и сам пронизанный нефтепроводами – случай изрядный. С острова можно было видеть корабли, хотя нужды в них как будто не было – с большой землёй остров был соединён дамбой, то есть, он даже не остров, а полуостров. Никто не был заперт на нём, хотя островитяне наследовали людям, не всегда попадавшим сюда по доброй воле. И родители ребёнка находились в движении, не только физически – они касались тонких веяний своего времени. Сей остров — сердце мира? Пустошь! – говорит бывший ребёнок. [1] Трудно это принять. Кажется, что видение пустоши возникает в ответ на проникновение на остров западных или русских идей. Родители главного героя «во что бы то ни стало» «хотели переехать в Москву или Подмосковье, в Россию вообще». [2] Но Россия тоже показалась герою пустошью, когда он, будучи уже взрослым человеком, поселяется в ней. В детстве вместе со своими товарищами он «с помощью широкоформатного «Атласа мира» [3] прорисовал поверх острова карту. Карта была вызвана к жизни повестью из голландской истории, которой герой зачитывался. Кажется, вот ответ, но герой идёт дальше: «…мы сообразили, что необязательно выстраивать нашу Голландию в неких существенных масштабах, не стоит идти на поводу у реальности, существенности, что воображение – самый надёжный наш строительный материал. …Все города Голландии мы перенесли на наш пустырь, каждый был означен первой буквой. В завершение трудов восемь вёдер мазута промочили литерные борозды, обложенные небольшими увалами камешков и земли…» [4] Подожгли. Горящие латинские буквы и беседа в детской комнате милиции создали противопоставление карты и пустоши, пусть осознает его не ребёнок, а взрослый. Ребёнок чувствует. И его чувства возникают до карты. Картой он пытался унять их. Однако то, что герой описывает как пустошь, известно каждому русскому и называется тоской. Русской тоской. А если вспомнить, что она охватывает героя то на Каспии, то в Москве, то в Сибири, то в Калифорнии, назвать её лучше русской всемирной тоской. Книги утишают её, но когда они перестают помогать, — «засеянная зёрнами книг пустошь даёт тучный урожай воображения» [5] — он обратился к путешествиям. Второе имя тоски, вероятно, это воля. Герой, инженер по роду занятий, предпочёл, однако, обозначить своё душевное состояние старинным, хозяйственным, но не совсем подходящим словом. Уходя, впрочем, от слишком острых смыслов, поскольку тоска — слово политическое, не приличествующее художественному произведению: «Призрак империи страдал фантомной болью. Боль эта взаимная, и оторванные ударом истории колонии тоскуют по целости». [6] Пусть будет пустошь.

[1] Александр Иличевский. Перс: роман. Москва. Аст. Астрель. 2011-й год.

[2] Здесь же, страница 30-я.

[3] Здесь же, страница 45-я.

[4] Здесь же, страница 54-я и 55-я.

[5] Здесь же, страница 46-я.

[6] Здесь же, страница 24-я.

Comments are closed.