Феникс

Нормальный русский парень. Протагонист. Что-то натворил в девяностые. Побежал в Данию, потом в Швецию. Выдержал семь лет, вернулся, как рыба возвращается в нерестовые реки. Нашёл работу, женился, взял кредит и ждал ребёнка. Разве это не тот гражданин, о котором мечтает Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiгосударство? Но правительство решило перенести памятник советским солдатам, погибшим при освобождении Таллина, из центра города в какое-то тихое место. Русская община закипела, но протагонист был ещё далёк от этого. Его взгляды на современную эстонскую архитектуру были более чем определёнными, не зря же о них беспокоилась полиция, но его неприятие объяснений, к которым прибегали сторонники памятника, давали повод усомниться в этой определённости. Он добрался до такого уровня понимания русскости, перед которым аргументы, основанные на истории, политике, языке, религии, пользе рассыпались в прах. Например такие: «Я себя считаю потомком русской интеллигенции! Мои предки сюда не оккупантами пришли, а торговцами. Потомственные, видишь… У нас все в роду оттуда. Не из коммуняк, а из аристократов. Мы тут ещё до революции жили. …Я к советской власти не имею никакого отношения. …Зачем же коммунистическую систему русифицировать? Что ежели русский, то большевик?» [1] То есть, давайте отделять красноармейцев от большевиков. Протагонисту, однако, давно уже ясно, что отвечать мы будем, если что, и как коммунисты, и как торговцы, и как интеллигенты, и как аристократы, и как антикоммунисты. Есть уровень существования, который делает нас ответственными независимо ни от чего. Уровень русский. Протагонист отказался объясняться на политическом, религиозном или идеологическом языке. Язык, который только ему доступен теперь, — поэтический. Протагониста преследуют метафоры. События его жизни — потеря работы, расставание с другом, болезнь матери, а также связанные с ними переживания сжатия, раздробления и упрощения, — становятся метафорами разрушения. В ночь, когда противостояние вокруг памятника достигает предела, его поражает ещё одна метафора, самая тяжёлая, зато он обретает способность говорить так, чтобы, наконец, передать переживание происходящего своё и своей любимой: «…изолирована, заперта, замурована намертво какими-то сдавившими её изнутри засовами, кандалами, стенами». [2] Или: «Мы умерли и всё. Переселились душой в мир мёртвых, оставшись зримо – в силу плотской инерции – в мире живых для совершения формальностей». [3] Или: «Я просто животное, на которое всем наплевать!» [4] Физически протагонист не сопротивляется – отсюда, возможно, такое отчаяние — его сопротивление состоит в том, чтобы пережить и рассказать. Он достигает предела переживаний – «всё это горсть праха и ничего больше, совсем ничего», [5] – но этот предел неожиданно оказывается снова русским: горсть праха – это «праха персть», «праха персть» – это сам Г.Р. Державин, а от него протяни руку — и вот оно наше всё.

[1] Андрей Иванов. Горсть праха: роман. В: Харбинские мотыльки. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страницы 562-я и 563-я.

[2] Здесь же, страница 567-я.

[3] Здесь же, страница 568-я.

[4] Здесь же, страница 570-я.

[5] Здесь же, страница 573-я.

Comments are closed.