В ряды Сопротивления

Русские видят врагов животными – «не вернётся ваш выводок волчий с востока», например, — это русский звериный стиль. Запад видит врагов насекомыми: «За спиной у него висел плакат с карикатурой: обезьяна в будёновке, над которой занесён гигантский палец, и надпись «Дави Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiбольшевистскую вошь!» [1] Сложный случай: несмотря на то, что зрительно большевик выставляется животным, сознание всё равно доводит дело редукции до конца – насекомое. Сложность вызвана, видимо, тем, что персонаж, за спиной которого висел плакат, был русским, но при этом лидером антирусского, как выяснилось вскоре, движения. И это общая для всех персонажей романа сложность, поскольку все они русские, находящиеся в европейской культурной среде. Ситуация, поэтому, когда человека помещают на грань между животными и насекомыми, в романе возникает не однажды. Персонаж с плакатом получает характерный ответ: «Только из такой тьмы он и выискивает себе наслаждение, мелкое, ничтожное, торопливое, как у грызунов. Всё равно как с тараканом случаться». [2] Сложность, однако, возникает, когда персонажи видят других, своим русским зрением, пробивающимся сквозь чужую культуру, когда же они смотрят на себя из чужой культуры, сложность исчезает. Главный герой романа переживает состояние, которое он понимает как сжатие, «сужение», видит себя насекомым – «ползаю как муравей, по муравьиной куче, выкапываю что-то из этого мусора»,  [3] — но другие переживают сужение ещё острее: «Вы так пренебрежительно о всех нас говорите, как о казарменных вшах. У вас тут вон – немецкая философия! …Вши мы и есть!» [4] Разговор происходит между русскими художниками, поэтами и писателями, один из них бывший солдат, но противопоставление «немецкая философия – насекомые» ясно. Из того, что персонажи находятся в ситуации инсектикации не следует, правда, что они с нею согласны. В этом смысле нужно понимать важнейший для романа мотив харбинских мотыльков. Главный герой отчасти против своей воли берётся распространять фашистскую литературу. Фашисты были сомнительные, может быть, и не фашисты вовсе, но литература была настоящей. Вместе с нею появились насекомые: «…противные бабочки; у меня есть подозрение, что они заехали с посылочкой из Харбина; мотыльки, бархатные, бледно-лиловые, маленькие». [5] Герой сражается с ними, но они заполняют квартиру, распространяются повсеместно, являются другим персонажам, пока не становятся вестниками будущего: «…с треском раскрылись коконы, всё вокруг затмила бледно-лиловая пыль. Треск стоял оглушительный. Коконы рвались, словно крича. Из них с металлическим лязгом вываливались тела спящих… Стальные мотыльки!» [6] Противоречия с переживанием «сужения» не возникает: мотыльки здесь — образы, связанные или порождённые фашистской литературой. Борьба главного героя с ними выдаёт в нём по строю образов русского. А роман Андрея Иванова, следовательно, с лёгкой душой можно причислить к литературе Сопротивления.

[1] Андрей Иванов. Харбинские мотыльки: роман. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страница 11-я.

[2] Здесь же, страница 115-я.

[3] Здесь же, страница 150-я.

[4] Здесь же, страница 28-я.

[5] Здесь же, страница 246-я.

[6] Здесь же, страница 337-я.

Comments are closed.