Человек сказал

Возможен ли отдельный русский человек? Вопрос содержит противоречие: отдельный – никому не принадлежит, русский – принадлежит, по Andrei Ivanov. Harbinskie motylkiкрайней мере, народу. Отдельный русский невозможен уже на уровне языка. Хотя, конечно, язык не мешает протагонисту чувствовать себя, думать о себе или убеждать себя в своей отдельности. Тема сознательной напускной исключительности, отдельности для других, не дала бы поставить  вопрос вообще, но основания для её развития ещё слишком зыбки. Всё сказанное верно при условии, что протагонист равен самому себе, то есть он тот, за кого себя выдаёт. В течение многих лет он находился в равновесии, его переживание своей отдельности было подкреплено социальным состоянием, которое, однако, обрушилось от ничтожной оплошности, им совершённой: «…из глупого разговора родилась ещё более глупая идея». [1] А из той – дела: одно оказалось связано с делом фашизации и освобождения России от власти большевиков, а то в свою очередь с полицией, пусть эстонской. В русских фашистах, при этом, много странного – руководят ими из Харбина, работа делается ими в Эстонии, а не в России, а та, что делается в России, приводит там к многочисленным арестам, дружбу они водят с человеком, который вскоре не только организует французское антифашистское движение, но и даст ему великое название – Сопротивление, то есть, может быть, это и не фашисты вовсе, а прямо антифашисты, — но здесь важно, что они выступают одной из сил, которая не даёт осуществится отдельности протагониста. Полиция в свою очередь так же подвергает критике его мироощущение: «…почему не понимаешь по-эстонски? Не уважаешь эстонскую культуру? Пренебрежительно отзываешься об Эстонской Республике? Закона не знаешь?» [2] Протагонист, конечно, подозревал, что эстонский может ему понадобиться, но не в такой же острой форме! «Или газет не читаете? …При всей моей доброте даже я не могу поверить в то, что вы не читаете газет, ничего не знаете». [3] Протагонист не только читал газеты, но писал в них, хотя по большей части в раздел поэзии. Поэзия ему не помогла. Отношения с полицией пришлось оформить на бумаге: «…заявление о вашей лояльности эстонскому государству, что вы не состоите в запрещённых партиях, что вы согласны сотрудничать, если понадобится, и так далее… Формальность!» [4] Кажется, что эстонская полиция колеблет отдельность русского человека, начиная с момента вопрошания, но нет – она подвергает сомнению всё его прошлое: «Тщательная перлюстрация! Как в библиотеке, сидят и читают письма! 12 часов в сутки! Наняли всех уволенных русских учителей – теперь они письма читают и доносы пишут!» [5] Перлюстрированный протагонист был любитель писать письма. Отделался штрафом, но отдельность даже мыслимую потерял. Одно слово – и мир рухнул. При других условиях: воспрял!

[1] Андрей Иванов. Харбинские мотыльки: роман. Москва. Аст: редакция Елены Шубиной. 2014-й год. Страница 248-я.

[2] Здесь же, страница 260-я.

[3] Здесь же, страница 261-я.

[4] Здесь же, страница 263-я.

[5] Здесь же, страница 264-я.

Comments are closed.