Исключённые обстоятельства

Два обстоятельства, которые грозят вывести роман «Теллурия» Владимира Сорокина из контекста идей и образов книги Эдварда Вади Саида «Ориентализм: Западные концепции Востока», требуют срочного вмешательства: первое — «Средневековье», которым издательство характеризует время романа. Если Средневековье – ориентализм отпадает, поскольку возникает он после вторжения французов в Египет в 1799-м году, то есть в Новое время. Рекомендации издательства основаны, по-видимому, на небольшом отрывке из речи одного плотника, специалиста по забиванию теллуровых гвоздей. «Взгляните на наш евроазиатский континент: после краха идеологических, геополитических и технологических утопий он погрузился наконец в благословенное просвещённое Средневековье. Мир стал человеческого размера. Нации обрели Vladimir Sorokin. Telluriaсебя. Человек перестал быть суммой технологий. Массовое производство доживает последние годы. Нет двух одинаковых гвоздей, которые мы забиваем в головы человечеству. Люди снова обрели чувство вещи, стали есть здоровую пищу, пересели на лошадей. Генная инженерия помогает человечеству почувствовать истинный свой размер. Человек вернул себе веру в трансцендентальное. Вернул чувство времени». И так далее. Страница 286-я. Владимир Сорокин. Теллурия. Москва. Аст. Corpus. 2013-й год. Сказанное, однако, ни в чём не соответствует содержанию романа и, скорее всего, представляет собой ещё одну утопию. Мир теллурийского периода полон идеологий, технологий, геополитики, нездоровой пищи, средств передвижения помимо гужевого транспорта, в нём есть иерархии, пусть они локальные, он проницаем во все стороны и скорее един, чем раздроблен. Русский язык служит средством его объединения и через разнообразие своих проявлений даёт миру необходимые жизненные силы. Кроме того, ни указанная утопия, ни мир романа не соответствуют какому-либо расхожему, мифологическому или научному представлению о Средневековье. Второе обстоятельство – это судьба мыслителя. В ориенталистском контексте мыслитель противостоит не правителю, как склонны думать редукционисты, а толпе, которой манипулируют, но не избавляют от ответственности. Хотя ал-Халладж на пути к месту казни, когда по приказу судьи толпа забрасывает его камнями, а один из его духовных сподвижников ударяет его цветком, говорит, что этих из толпы прощает, ибо они «не знают», но своего сподвижника не прощает, ибо тот как раз «знает». Впрочем, толпа может состоять из знающих. Что бы сказал ал-Халладж, если бы увидел её? В теллурийской повести «Метель» есть эпизод, схожий со случаем ал-Халладжа: «Они хотят его прекрасной смерти. Ямр!» В финале эпизода как раз звучит хор из «Набукко». В романе «Теллурия» есть истории акына: «народ носил акына на руках», но в момент столкновения народ испаряется. Кажется поэтому, что это история не принадлежит ориентализму. Однако персонаж, слышавший её, размышляет о толпе нескольким страницами ранее: «…надо победить в себе желание различать в этой массе отдельных личностей, надо стремиться видеть только ее самое как единую личность, надо понять и принять истину, что люди – это только масса». Страница 277-я. И таким образом возвращает истории акына «гомогенную массу», которую, конечно, хорошо бы «уметь подчинять», но не плохо и просто её избегать, а роман – в означенный выше контекст.

Comments are closed.