Archive for Сентябрь, 2018

Туннель

Суббота, Сентябрь 29th, 2018

Braian Li O'Melli. Skott Piligrimm 1«Через твою голову проходит очень удобный подпространственный туннель. Пять километров за пятнадцать секунд, и все через…» [1] твою голову. Вещь не очень приятная. Но мир уже знает о подпространственных туннелях, проходящих через чистые и светлые головы. За это он любит такие головы. Только жители одной большой северной страны ещё ничего об этом не слыхали: «в канадских школах такому не учат». [2] А, например, в Нью-Йорке, который не так уж далеко, гонять на роликах через чужие головы – самое обычное занятие. Подпространственные туннели облюбовали доставщики товаров, заказанных в интернет-магазинах: «Это вроде… скоростной транспорт». [3] Преимущество которого ещё и в том, что товар, заказанный в интернет-магазине, доставляется покупателю через его же голову. В большой северной стране подпространственные туннели тем временем пустуют, несмотря на то, что они вполне очевидны. Всякий, кто видит сны, видит и эти туннели, и тех, кто движется по ним, но только считает их порождениями исключительно своего спящего сознания, а не того мира, который находится за пределами сна. Для того, чтобы сделать открытие, достаточно перешагнуть через границу мира снов и мира физической реальности: «Эта штука проходит через мою голову, да? Ты гоняешь на роликах через мою голову, чтобы доставить посылку. Может, поэтому я одержим». [4] Нет, не поэтому. Одержимость вызывает не то, что через голову проходит скоростной туннель, а то, что в этом нельзя признаться. Пусть только по той причине, что нельзя понять, что происходит, ведь в школе этому не учат. Жители большой северной страны используют во всём остальном полную личную открытость, которая спасает их от множества бед. Ведь большинство бед происходят из неумения открыться. Из неумения сказать. Житель страны иногда может не открыться только от неожиданности, но потом при первой возможности откроется всё равно: «Я думала, ты псих. Прости, пожалуйста». [6] Прости не за то, что думала, что ты псих, а за то, что сразу тебе не сказала – так надо понимать это признание. Открытость спасает от одержимости. Одержимость может привести и к тому, что движение через какую-нибудь голову может стать неудобным или даже опасным. И тогда тому, кто пользуется подпространственным туннелем, придётся, по крайней мере, «придумать новый маршрут». [6] А это будет означать, что на какое-то время нарушится гармония. Жители большой северной страны существуют во Вселенной гармонии. Открытость для них не самоцель. Да, известно, что стоит только избавиться от одержимости и признать существование туннеля, как по нему покатятся толпы людей. В голове будут стоять вой, свист и грохот. «Семь злых бывших» [7] будут искать драки. Победить их можно открытостью. У меня в голове туннель. Да, я такой.

[1] Брайан Ли О’Мэлли. Скотт Пилигрим. Часть 1. Скотт Пилигрим и его прекрасная маленькая жизнь: графический роман. Цветное издание. Перевод Ивана Чернявского. Санкт-Петербург: Комильфо. 2018. Страница 81-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 83-я.

[5] Здесь же, страница 82-я.

[6] Здесь же, страница 84-я.

[7] Здесь же, страница 162-я.

Эксперимент «Человечество»

Четверг, Сентябрь 27th, 2018

Isai Davydov. Ja vernus' cherez 1000 letВсечеловеческий эксперимент удалось поставить: шестьсот человек, составивших экипаж звездолёта, летящего от Земли к планете, где обнаружилось ещё одно человечество, стали, пусть временным, но третьим человечеством. Третье человечество распалось, конечно, на две части – на человечество спящее, и на человечество бодрствующее, — но это, что наблюдатели, находящиеся внутри земного человечества, не всегда замечают, части сообщающиеся. Весь экипаж звездолёта в самом начале пути был погружён в искусственный сон. Решение вынужденное, вызванное тем, что по земному времени полёт продлится больше ста лет, но всё-равное переживаемое как «жестокое». Вообще, это был «жестокий рейс». [1] Астронавты это понимали с первых дней подготовки к полёту. Спящее человечество является субстратом, носителем бодрствующего человечества: каждые сто дней четыре новых человека – две супружеские пары – пробуждались, чтобы составить группу наблюдателей. В управлении кораблём они не участвовали, хотя и находились в рубке корабля, – этим занимались киберы: они вели корабль, предупреждали об опасностях, делали наблюдения. Эксперимент, даже если это эксперимент над целым человечеством, не может обойтись без допущения внешнего управления, а если говорить о звездолёте, то это даже не допущение, а сила, существование которой сомнению никто не подвергает. Сто дней пробудившиеся астронавты занимались тем, чем обычно занимаются люди на Земле, – работа, то есть пребывание в рубке, чтение, фильмы, спорт, любовь, а некоторые из них считали время бодрствования медовым месяцем, и научные открытия – вот и все их занятия. В случае крайней необходимости они должны разбудить командиров, но киберы не допускали до этого. Пробуждение бодрствующих схоже с рождением, оно доверено не киберам, хотя киберы могли бы справиться и с этим, а предыдущей смене, которую те, кто пробудился, отправляет спать, а потом, дождавшись своей смены, тоже засыпает. Второго шанса человек не получает. Пробудится он снова только на подлёте к новой планете. Бодрствующее человечество состоит, таким образом, из поколений, которые сменяют друг друга, но не повторяются никогда, спящее человечество – из всех, кто бодрствовал, кто будет бодрствовать и кто никогда не проснётся, если не считать пробуждения там, на будущей Земле, — из поколений возможных. Бодрствующее человечество пользуется хранилищами, в которых собрана записанная самыми разными способами информация. Где хранит информацию спящее человечество не очень понятно, но известно, что все, кто проснётся, будет помнить, что с ним произошло. Киберы существуют отдельно. Программы они получили до того, как возникло человечество корабля. Но киберы не боги. Бог – это время. «Время неумолимо и неспособно считаться с желаниями и чувствами живых существ. От него смешно ждать милости. Её не будет». [2] Но это только один лик бога. У него ликов три: время Земли, время Галактики и время корабля. Первое – сурово, второе – безразлично к человеку, но третье – милостиво. Все, кто заснул, проснутся на три года более молодыми, чем заснули.

[1] Исай Давыдов. Я вернусь через 1000 лет: роман. Второе издание. Художники А.Тертыш и М.Бурзалов. Свердловск: Средне-Уральское книжное издательство. 1973. Страница 64-я.

[2] Здесь же, страница 101-я.

А счастье было так близко!

Вторник, Сентябрь 25th, 2018

Isai Davydov. Ja vernus' cherez 1000 letИсторики как будто нашли своё счастье, когда в одном из уголков галактики было обнаружено второе, после того, которое обитает на Земле, человечество, да ещё и находящееся в диком состоянии. История, как наука, которая не приемлет сослагательного наклонения, то есть эксперимента, получила возможность проверить свои умозрительные построения на истории контрольной группы, проведя её от первобытного общества до каких угодно высших стадий развития, и таким образом примкнуть к наукам естественным. Историки потребовали новое человечество себе. Не трудно видеть противоречие между требованием историков оградить это человечество от вмешательства, поскольку «кроме насилия, иного средства цивилизовать» «дикие племена», которые «уважают только силу и подчиняются только ей», у первого человечества для второго нет, [1] и их стремлением предаться многотысячелетнему наблюдению за историей второго человечества, а значит, за всеми его бедствиями – войнами, бедностью, эпидемиями и неразумием. Но на это противоречие никто внимания не обратил, поскольку для всех остальных землян история не представляет ни относительной, ни какой-нибудь другой ценности, ради которой следовало бы подвергать опасности и страданиям своего ближнего. История – это беда, болезнь, от которой следует только лечиться. Братское человечество, может быть, ещё и не заболело толком историей, раз оно достигло только первобытной стадии развития, но если уж достигло, то, конечно, непременно заболеет: земное человечество поступило бы «негуманно по отношению к своим собратьям, если бы оставило их на десятки тысячелетий в темноте и невежестве, обрекло бы» их «на повторение всех тех кровавых ошибок, которое совершило за свою историю». [2] Историю следует лечить бескорыстной и самоотверженной братской помощью. [3] Но история не просто болезнь, это болезнь заразная. Предложение историков о многотысячелетнем наблюдении за вторым человечеством представляет опасность для наблюдателей и, возможно, для тех, кто будет с ними сообщаться: наблюдатели «безнадёжно отстанут от жизни» на Земле, «сделаются здесь» «людьми бесполезными, страдающими от собственной неполноценности». Кому будут «нужны», кому будут «интересны историки, которые сами стали почти что ископаемыми». [4] И уж точно — первобытными. Если человечество не желает потерять своих историков, оно должно будет строить для них посёлки, даже целые города там, на другой планете, создавать параллельную цивилизацию, но обеспечить в конце концов «слияние двух биологических братских человечеств в единое общество». [5] Об конечном успехе этого предприятия можно не беспокоиться. История лечится. И в истории Земли тому есть немало примеров. А там, на новой планете «такой же воздух, такая же вода и такие же люди как на земле», ещё не подчинившиеся истории полностью, где «немало пустых материков и островов», которые позволят аборигенам и пришельцам какое-то время существовать раздельно, там история, может быть, не разовьётся вовсе. При известной острожности можно сделать так, что, не считая историков, будут счастливы все.

[1] Исай Давыдов. Я вернусь через 1000 лет: роман. Второе издание. Художники А.Тертыш и М.Бурзалов. Свердловск: Средне-Уральское книжное издательство. 1973. Страница 95-я.

[2] Здесь же, страница 94-я.

[3] Здесь же, страница 95-я.

[4] Здесь же, страница 96-я.

[5] Здесь же.

Конец русской истории, литературы и языка

Понедельник, Сентябрь 24th, 2018

Isai Davydov. Ja vernus' cherez 1000 letДвадцать третий век ещё не положил предел русской истории, литературе и языку, но намеревается это сделать. Он даёт им сроку ещё два столетия, до той поры, когда космические экспедиции достигнут своей цели, — пригодных для развития человека планет. На новых планетах, где должны возникнуть отпочковывающиеся от земного человечества общества, вряд ли «будут действовать законы русской истории». [1] Русская история держится на том, что принимает «человеческий идеал за среднее арифметическое». [2] Она продолжилась бы и в космосе, но в ходе подготовки к освоению новых планет произошло искажение понятия «идеальный человек», как он понимался русской историей, и вместо идеальных людей для экспедиции на дальние планеты были отобраны «правильные люди», которые всё «делают как надо». [3] Во многом эта точка зрения вызвана сверхкритичным отношением астронавтов к самим себе, но она бытует среди них. В идеале надо делать «как хочется» — так велят не правила, а обстоятельства. Понятно, что в человеческих обстоятельствах правильный человек будет оставаться человеком. Но «если обстоятельства сложатся жестокие, неумолимые», в правильном человеке может проснуться «жестокий зверь». [4] Идеал русской истории, если его отделить от самой истории, сделать из него правило, не только оставит историю в стороне, но потребует служить себе и присвоит само имя истории. Русская история двадцать третьего века по представлениями двадцатого, например, века, это, конечно, не история, а инструкция. Только отход от этой инструкции и обращение к древнему идеалу сделает её снова историей в подлинном смысле слова. Отмена русской истории влечёт за собой и отмену русской литературы, а она понимается именно как техническое средство, «умелая вязь слов», [5] которая позволяет передавать человеческие «впечатления и эмоции», [6] и в силу своего несовершенства искажающее их. Стоит только перейти к использованию технически более совершенного средства – к прямой передаче впечатлений и эмоций, — как то, что называется литературой, умрёт. Понятно, что сама по себе «умелая вязь слов» тоже может порождать эмоциональные состояния, так в чистую эмоциональную форму можно перевести литературную классику, [7] но кажется это будет что-то сродни любованию граммофоном в век электрофонический. Отмена русской истории и литературы в связи с освоением новых планет влечёт за собой и отмену русского языка. Астронавты уже говорят на «глобе» — новом, стихийно возникшем языке, «смеси английского и русского». [8] Глоба — исключительно разговорный язык – «Ты уже выбрал гёрл?» — «Ноу», [9] – «язык не литературный», «никто не пишет на нём», [10] и кажется, в связи с гибелью литературы никогда писать не будет. Но никто не будет писать и на русском. Освоение новых планет положит предел русской истории, литературе и языку. Пусть до них ещё предстоит только долететь.

[1] Исай Давыдов. Я вернусь через 1000 лет: роман. Второе издание. Художники А.Тертыш и М.Бурзалов. Свердловск: Средне-Уральское книжное издательство. 1973. Страница 84-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 89-я.

[6] Здесь же, страница 88-я.

[7] Здесь же, страница 90-я.

[8] Здесь же, страница 19-я.

[9] Здесь же, страница 21-я.

[10] Здесь же. Страница 19-я.

Машина времени и Кроткая

Воскресенье, Сентябрь 23rd, 2018

Deniel Klouz. PeishensПутешествие во времени – это жёсткая история. Путешественник во времени попадает в слой жизни, который можно назвать беззаконным. Он несёт в прошлое, словно это микробы, достижения будущего, которые опасны для прошлого и для путешественника, когда он погружается в прошедшее время: приборы, валюта, одежда, химия, знание прошедших событий и уверенность в своём праве поправлять прошедшее. Надо знать, кроме того, что путешествует во времени не умозрительная конструкция, не абстракция и не призрак, а человек из плоти и крови, который подвергается тяжёлым физическим нагрузкам, как если бы он находился в микроволновке — «как будто моё тело радио», [1] – и связанным с этим «безумным скачкам настроения» — путь «от спокойствия и хладнокровия» до «полной неуправляемости» он проходит «за две секунды». [2] Понятно, что первым обитателем прошлого, который обращает внимание на путешественника как на человека не из этого времени, становится полиция – зримо, и закон – незримо, но не менее существенно. В ткани прошлой жизни, правда, есть достаточно пространств, каких-то щелей, ходов, дающих возможность недолгого, но существования. Но статуса пришельца они не меняют. Есть вероятность, правда, что эти пространства оставлены именно для пришельца. Но не для всякого пришельца. Путешественник замечает, что не только то или другое время, но Вселенная в целом испещрена такими ходами, иначе попасть из будущего в прошлое было бы невозможно, и многие из этих ходов искусственные, во всяком случае они уже обжиты, освоены и приспособлены для того, чтобы сопроводить путешественника, раз он в них попал, до нужной цели: «на секунду вмешалась невидимая сила природы» [3] – и это какая-нибудь вселенская полиция. Пользователю машины времени, силы природы показывают и другую возможность путешествия во времени – без машины. Она основа на том, что прошлое и будущее рядом, что они находятся на расстоянии «восьми футов» — на расстоянии голоса, — и при этом безопасны, соприкоснувшись, прошлое и будущее «не взрываются» и «не проваливаются» в «антиматерию». [4] Не только прошлое говорит с будущим, но и будущее может говорить, даже уговаривать прошлое, заговорить, и тем самым изменить. Нельзя сказать, что молчание – это не способ общения с прошлым — способ хороший, но, если он не помогает, надо говорить. Прошлое услышит. Оно вполне эластично. Даже те люди, прошлое которых тщательно зафиксировано, могут быть относительно свободны от него — «мне как бывшему зэку до сих пор найти работу  — божье на хрен испытание», — но однако же можно жить: и дети растут, и перекрыть крышу позвали. [5] Мягкое путешествие как будто основано на жёсткой, даже грубой работе машины времени, которая и вызывает изменения в будущем, но машина заставляет обратиться к «каждому мигу», «каждому делению клетки» как примеру «одной неопровержимой истины». [6] Истину можно добыть и машиной, и голосом. Но прошлое нам нужно не для истины.

[1] Дэниель Клоуз. Пейшенс. Перевод Анастасии Зольниковой. Санкт-Петербург: Бумкнига. 2016. Страница 59-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 119-я.

[4] Здесь же, страница 107-я.

[5] Здесь же, страница 140-я.

[6] Здесь же, страница 178-я.

Машина времени: доказательства

Суббота, Сентябрь 22nd, 2018

Deniel Klouz. PeishensМашина времени не продаётся в супермаркетах, но это не значит, что её нет и за пределами супермаркетов. Есть множество признаков того, что она уже здесь и работает. Достаточно только обратиться к образу не связанного с корпорациями или с государством, изобретателя машины времени, который почти всегда есть образ сумасшедшего или преступника. Не было бы никакой необходимости малевать этот образ чёрной краской, когда бы машину времени нельзя было бы изобрести. Да пожалуйста, изобретайте на здоровье! Однако каждый, кто взялся бы за работу над машиной времени, немедленно обнаружил, что поступает в разряд, по крайней мере, парней «совсем поехавших». [1] И это самое лучшее, что он о себе может услышать. И чем ближе он будет к изобретению, тем меньше хороших слов о нём будет сказано. В таком точно положении находятся и другие изобретатели, даже те, работа которых не выглядит столь безнадёжной, как работа над машиной времени, но образ их всё-равно связывается с нелегальным подпольем, безнравственным поведением и преступностью. [2] В пользу машины времени говорит и широко распространённое настроение к тому, чтобы отправиться в прошлое и хоть что-нибудь в нём поправить: «если бы я мог вернуться в тот день, когда… и сказать, что с миром всё будет нормально». [3] Или даже, не думая ни о каких проблемах, «изобрести машину времени и вернуться туда, где» ты «был счастлив. И все дела». [4] Время, понятное дело, выдавит тебя обратно в будущее, но вернись снова, зациклись на нём, окуклись, и наслаждайся. И ясно, что кто-то уже зациклился, поскольку информация течёт не только из прошлого в будущее, но и обратно – туда по короткому маршруту, минуя целые десятилетия, обратно – по длинному, от года к году, переделывая всю историю заново, перенастраивая все воспоминания и производя материальные изменения, пусть иногда не очень корректно: «кто бы мог подумать, что в 1985-м году были камеры наблюдения?» [5] А кто бы мог подумать, что в 2018-м уже была машина времени? Конечно о ней можно было бы что-то и рассказать, но на страже её стоят образы: «Боже, как? Ты меня в психушку сдашь». [6] Образ изобретателя машины времени и её пользователя близки. Однако каждый человек чувствует при этом, что что-то происходит с его прошлым, как будто в нём роется какой-то зверь. И этот зверь, меняя прошлое, меняет настоящее. Хотя его никто не просит. Пока человек мечтает о простом личном счастье, основанном на изменённом прошлом, машины времени работают над изменением всей истории: «эй, чувак, если бы ты мог вернуться назад во времени и прихлопнуть мать Гитлера, ты бы это сделал?» [7] Да нет, конечно, чувак! Всё это уже сделали без меня.

[1] Дэниель Клоуз. Пейшенс. Перевод Анастасии Зольниковой. Санкт-Петербург: Бумкнига. 2016. Страница 32-я.

[2] Здесь же, к примеру, страницы 99-я, 100-я, 123-я, 124-я.

[3] Здесь же, страница 29-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 121-я.

[6] Здесь же, страница 61-я.

[7] Здесь же, страница 108-я.

Иго двадцатого века

Пятница, Сентябрь 21st, 2018

Isai Davydov. Ja vernus' cherez 1000 letЗакончилось трёхсотлетнее иго! Двадцать третий век освободил жителей земли от руля. Во всех транспортных средствах, которые человек использовал, — в биолётах, вертолётах, самолётах, ионолётах, звездолётах, — был отменён руль, и левый и правый, а с ним вместе необходимость находиться за ним. Управлять. вести, рулить. Рулить стали киборги. Человек мог только вмешиваться в управление на уровне задачи, он мог указать киберу маршрут, но на то, как будет пройден этот маршрут, уже не мог повлиять: «пассажиры биолёта не могут регулировать скорость». [1] Известно, что скорость опьяняет человека. «Одно только это ограничение уже спасло на Земле миллионы жизней». «Именно эта особенность биолёта ликвидировала на всей планете дорожные аварии». [2] И, видимо, все другие транспортные происшествия, поскольку вряд ли ограничения скорости касались только биолётов. Пассажиры ионолёта не могли помыслить вмешаться в работу кибера. Ионолёт летел в заоблачных высях вне привычных глазу ориентиров. Кибер все делал сам от взлёта до посадки. Конечно, у каждого человека был ещё и «личный реактивный двигатель», но с ним было «слишком много возни», [3] и он почти всегда оставался на складе. Благословен человек, освободившийся от руля. Теперь он может предаваться размышлениям о любви, которые неожиданно приведут его к исполнению мечты всей жизни. Или может превратиться в льдинку, пока звездолёт несёт его в космической тьме от одной обитаемой планеты к другой. Или отдаться на волю созерцания и чтения. От освобождения от рулевого рабства выиграли в первую очередь мыслители, а точнее, сама мысль, которую перестали сковывать не только человеческие обязанности по управлению транспортными средствами, но и подспудная боязнь ответственности перед тем, что эти обязанности не будут исполнены как должно. Человек мог теперь не бояться того, что тонкие материи, из которых состоит мысль, будут разрушены каким-нибудь происшествием, неловким движением, недоразумением или словом, если что-то пойдёт не так, поскольку вся ответственность лежит на кибере. Век, закабаливший человека рулём, был двадцатый. «Тот век породил новое общество, новый мир, новый социальный строй, который позже победил на всей планете». «В том веке человечество впервые осознало себя единым коллективом» — собственно человечеством. «В том жестоком веке, залитом кровью веке человечество впервые выстрадало всеобщую, святую ненависть к войне, всеобщую решимость покончить с нею навсегда, на все будущие времена. В том веке впервые родилось истинное братство народов, которое затем стало законом жизни всей планеты». «В том веке человек впервые вышел в космос и ступил на почву других планет». «Всеобщая история началась с двадцатого века». [4] И одновременно, освободив человество от множества пороков, двадцатый век закабалил его рулём. Двадцатый век не придумал ни войн, но он, в общем, придумал руль. Распространил его. Руль – это его иго. Через триста лет только человечество освободилось от двадцатого века.

[1] Исай Давыдов. Я вернусь через 1000 лет: роман. Второе издание. Художники А.Тертыш и М.Бурзалов. Свердловск: Средне-Уральское книжное издательство. 1973. Страница 35-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 45-я.

Человек — робот. Робот — человек

Четверг, Сентябрь 20th, 2018

Isai Davydov. Ja vernus' cherez 1000 let«Странно устроен человеческий мозг! Постигают-постигают его и, казалось бы, давно постигли, а управлять им как следует всё ещё не могут». [1] Точка зрения людей будущего. Если смотреть из прошлого, видно, что люди подчинили все виды свободного сознания, даже любовь. И любовь отца, который подчинил её рациональному размышлению и действию: отец очень «редко что-либо решал» за сына, но «если уж решал что-то», то «это было абсолютно безошибочно». [2] И любовь матери, которая подчинила её свободному выбору: «Хочешь – обязательно лети! Живи так, как хочешь! Ведь человек живёт только один раз!» [3] И любовь влюблённых — они подчинили любовь цели: если кто-то не мог лететь «в Андромеду, или ещё дальше», [4] он уступал свою любовь другому человеку. «Тосковать об ушедшей любви» не надо. «Придёт новая! И будет не хуже! Новая любовь – всегда лучше прежней». [5] Без любви нельзя попасть в космос, потому что астронавты должны быть женатыми людьми, [6] но женившимися по любви, иначе это будет означать, что они не умеют управлять мозгом. Люди научились управлять страхом, а точнее,  бесстрашием: «свойство нормального молодого человека – идти на смертельный риск ради блага людей, в интересах общества. Если бы у людей не было этого свойства – может быть, они не стали бы людьми?» [7] Страх перестал существовать. Вместо него людьми правил расчёт. Человек устроен так, что «ни одно великое дело он не может совершить без жертв, и большинство этих жертв по неосторожности». [8] Однако вся неосторожность теперь происходит из намеренно допускаемого риска. Существуют как будто и «дураки», но это создания, скорее всего, воображаемые, сказочные, поскольку «в наше время даже последние дураки выполняют свои обещания», то есть действуют рационально, ибо «пообещать и не выполнить – это всё равно, что публично оплевать себя». [9] К тому же, «дурака» нельзя вычислить по его отношению к риску, потому что «жить – это вообще опасно. А безопасно – не жить». «Мы никогда не знаем точно – где опасно». [10] Не знают этого даже астронавты. Однако человек, подчинив себе все виды изменённого сознания, не перестал нуждаться в них, но и не желал их производить. Видимо, вместе с нерациональными видами сознания ушли не только дураки, но и чудаки, а без них существовать сложно, и, может быть, невозможно. Человек передал изменённое сознание и связанное с ним поведение роботам. Они занялись чудачествами, дурачествами и делами ещё более серьёзными: «свихнувшийся робот может пристукнуть нас магазине». [11] Свихнувшийся кибер может «неверно замкнуть цепь» и взорвать целый цех пластмасс. [12] Человек заместил роботов в их рациональности, роботы человека — в его человечности.

[1] Исай Давыдов. Я вернусь через 1000 лет: роман. Второе издание. Художники А.Тертыш и М.Бурзалов. Свердловск: Средне-Уральское книжное издательство. 1973. Страница 47-я.

[2] Здесь же, страница 37-я.

[3] Здесь же, страница 42-я.

[4] Здесь же, страница 27-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 25-я.

[7] Здесь же, страница 43-я.

[8] Здесь же, страница 42-я.

[9] Здесь же, страница 39-я.

[10] Здесь же, страница 34-я.

[11] Здесь же.

[12] Здесь же, страница 48-я.

Тело — это ещё не всё

Вторник, Сентябрь 18th, 2018

Maik Miniola. Hellboi 6С точки зрения Хеллбоя, тело является необходимым и достаточным основанием контроля: дайте бестелесным сущностям тело – и этого будет довольно, чтобы успокоить их. Хеллбою противостоят целые философские системы, которые допускают переселение демонов из одного тела в другое под предлогом, например, гибели его, или поглощение одного тела другим ради явления нового, более совершенного мира, которые уравнивают телесные и бестелесные сущности в пользу бестелесных или даже оправдывают демонское недовольство однажды полученным в своё распоряжение телом. Хеллбой рассматривает все эти системы как угрозу своему телесному существованию, [1] и расправляется с теми, кто их создаёт или исповедует. Битва — его философский диспут, удар металло-каменной правой — последний аргумент. Тело даётся демону раз и навсегда. Демон должен благоговеть перед ним и оставаться с ним даже тогда, когда от него останется горсть химических элементов. Требования это идеальные, но Хеллбой следует им. Его благоговением перед своим телом проявляется в том, что без всякой жалости он пускает его в дело, как только обнаруживает опасность, грозящую миру или, по крайней мере, человечеству. Тело обязано трудиться. На мелочи он не разменивается: в детстве он баловался блинчиками и бейсболом, в странных мирах познакомился с алкоголем. Однако воззрения Хеллбоя на тело не разделяет почти никто. Никто не доверяет телу так, чтобы не отяготить его дополнительными средствами контроля помимо тех, которые содержатся в нём самом. Хеллбой выясняет, что его тело, а в странных мир оно проявляется как история, увязано со многими другими историями и погружено в океан сказаний. Там демон должен или говорить, или погибнуть. Хеллбой никогда не был словоохотлив, но заставляет себя обратиться к тому, чтобы читать заклятия [2] или даже травить морские байки. [3] Получается не очень хорошо, ведь сами моряки используют язык высокой поэзии. Хеллбою открывается и сила гипноза, [4] и его следствия, которые он переживает как некие утяжеления, которыми, словно якорями, обвешано его тело: в голову его вбит гвоздь, [5] тело опутано цепями, сделанными из костей его врагов, [6] а грудь пробита клыками чудовищ. [7] Кроме того, существует ещё один слой контроля, находящийся за пределами океана, откуда до Хеллбоя доносятся крики, голоса поддержки и неодобрения, как будто он сражается для зрителей, а также звон колокольчика. Колокольчик задаёт не столько направление в горизонте, сколько напоминание о том, что у океана сказаний есть поверхность. Но, скорее всего, это только утешение — из океана сказаний выбраться нельзя. Хеллбой изживает вусе свои травмы и принимает все виды контроля, ведь главное для него – тело. А его ждёт битва с теми, кто телом недоволен. Они возглашают войну. [8] А война для Хеллбоя – это любимое занятие.

[1] Майк Миньола. Хеллбой. Книга 6. Странные края. Перевод Анны Логуновой. Санкт-Петербург: ЭксЭл Медиа. 2018. Например, страницы 42-я, 92-я и 98-я.

[2] Здесь же, страница 86-я.

[3] Здесь же, страница 70-я.

[4] Здесь же, страница 79-я.

[5] Здесь же, страница 23-я.

[6] Здесь же, страница 27-я.

[7] Здесь же, страница 95-я.

[8] Здесь же, страница 131-я.

Океан контроля

Понедельник, Сентябрь 17th, 2018

Maik Miniola. Hellboi 6Хеллбой обратился к основаниям контроля. Он не был философ, но пришла пора: «сын Аззаэля, одного из герцогов Ада» и «английской ведьмы», [1] перерождавшийся на земле под приглядом великого Распутина, демон, по одному слову которого мир мог исчезнуть, смиренно работал рядовым оперативником в правительственном бюро. Видимо, Хеллбой сошёлся с правительство в вопросе воплощения — бестелесные сущности должны обретать тела, — но удивление, которое сопутствовало Хеллбою всю его жизнь, а демоны в лицо называли его «загадкой», [2] и недоверие, которое вызывала его природа, — последней каплей здесь послужила установка в его товарище, гомункуле, зажигательной мины, на тот случай, если он выйдет из-под контроля, заставили Хеллбоя обратиться к исследованию своего поведения. Он оставил службу и под руководством африканского мудреца отправился в странные миры, которые бодрствующее сознание не фиксирует. Он привык считать, что в основе его поведения лежит свободная воля. Оказалось, что он погружён в океан сказаний. Хеллбой добрался до тонких материй. Ему удалось узнать, что его собственная история начинается на небе. Бог неба передал её пауку, любителю плести сеть в ухе слушателей, [3] а те разнесли её по всему свету. Хеллбою кажется, что он свободен относительно своей истории, но это только люфт – он может опоздать в назначенное ему небом место на день-другой, [4] — но, несмотря на это, вместе со всеми другими историями он впадает в океан сказаний. В океане есть иерархия. Большие истории подчиняют себе маленькие. Большие истории требуют подчинения и от Хеллбоя, но он добирается до их истоков, и с удивлением находит, что одни из них основаны на «душах утонувших моряков» — источнике силы, [5] но стоит только выпустить на волю белые моряцкие души, и от силы этих историй не остаётся следа; другие сосут кровь и плоть самого Хеллбоя, [6] — на этом держится их могущество, — пытаясь вырваться из-под их власти, приходится сражаться с самим собой. Ему удаётся рассмотреть и то, что стоит за поэзией моряков и моряцких историй, – за ними скелеты и кладбища погибших кораблей. Хеллбой открывает силу рома, [7] но вряд ли это источник контроля. Не один раз ему приходится умереть и возродиться – ни смерть, ни жизнь его не страшат. Его страшит ответственность. В его руке, которую он унаследовал от изначального древнего дракона, а вместе с нею смысл и роль, хранится история мира. По одному мановению она может неожиданно закончиться. Своей истории Хеллбой не знает. И не хочет знать. Но мир, который окружает океан сказаний, ведёт Хеллбоя: кто-то всё время окликает его по имени, исправляет неверные ходы, звенит колокольчик. Хеллбой идёт на звон. Возможно, так звенит механизм контроля. Истории, найденные Хеллбоем в океане, допускают и такое развитие событий.

[1] Майк Миньола. Хеллбой. Книга 6. Странные края. Перевод Анны Логуновой. Санкт-Петербург: ЭксЭл Медиа. 2018. Страница 184-я.

[2] Здесь же, страница 76-я.

[3] Здесь же, страница 11-я.

[4] Здесь же, страница 12-я.

[5] Здесь же, страница 58-я.

[6] Здесь же, страница 117-я.

[7] Здесь же, страница 70-я.