Archive for Январь, 2018

Легенда о Великом Толстом

Пятница, Январь 19th, 2018

Vladimir Sorokin. ManaragaТолстой обладает всеми чертами мамонта: «большой человек», [1] он тяжело шагает, «сотрясая лёд вокруг себя», [2] “Толстой был в три раза выше взрослого человека», [3] он был «в рубище, сотканном из толстых волосяных верёвок», [4] у него «огромные уши», [5] глыбообразное лицо и зубы, похожие «на бивни исполинского животного». [6] Толстой несёт за спиной в плетёном коробе небольшого ручного мамонтёнка, умеющего распевать песенки на английском языке. Самым известным слоном, если допустимо такое снижение образа, умевшим распевать песенки на английском языке, был Джамбо, насельник первого в мире зоопарка, затем актёр цирка и наконец звезда мультипликационного кино. Видимо, именно он едет на Толстом. Толстому такое соседство не в тягость, спутник не слишком материальный, да и развлечение. Толстой, если допустить, что именно он мамонт, а мамонтёнок в коробе — только рисованный слонёнок, идёт по территории, очерченной древними мамонтами, и даже ещё точнее — по той части этой территории, где большие реки текут на юг, если допустить и то, что для людей, к которым идёт Толстой, север остался позади. Значит, Толстой, переходя реку с левого берега на правый, [7] идёт с востока на запад, что, конечно, не открытие. Идти с востока на запад означает нести истину. Истина, которую проповедует Толстой, обращена к тому, что нас всех, людей и не только людей, объединяет, а значит, она обращена к прошлому, поскольку это свойство всех объединительных проповедей — они умаляют различия. Толстой проповедует о еде: «сейте добро, кропите добро, растите добро, жните добро, сушите добро, молотите добро» [8] и так далее. Зло — всё, что не еда: «добро — не зверь, не птица, не спящая девица», хотя здесь требуются пояснения, но другие примеры более очевидны: «не свечка на ветру, не ёлка на бору, не облако в небе, не плесень на хлебе, не камень на дороге» [9] и тому подобное. Истину о еде, понимаемую как поедание еды, люди уже пережили, для них она только ранящее и очищающее воспоминание, иначе проповедь Толстого, — а он ведь добрый человек, мамонт, и в целом и в своих частях, и значит он еда, — нельзя будет понять иначе как самопожертвование, но они уже готовы принять истину о еде как кормлении. Добр тот, кто кормит другого. И конечно же добры те люди, которые кормят Толстого. И его мультипликационного наездника. «Толстой ел так, что на это было приятно смотреть», [10] но в то время, когда он проповедовал, он ещё не ел постоянно. «Толстой всегда спит после обеда», предоставляя кормящим его любоваться зрелищем своего сна: «Гляди, гляди, Толстой спит!» [11] Полное воплощение собственных убеждений — во-первых, добр, во-вторых, ест.

[1] Владимир Сорокин. Манарага: роман. Москва: аст: corpus. 2017 Страница 68-я.

[2] Здесь же, страница 70-я.

[3] Здесь же, страница 74-я.

[4] Здесь же, страницы 74-я и 75-я.

[5] Здесь же, страница 75-я.

[6] Здесь же, страница 76-я.

[7] Здесь же, страница 67-я.

[8] Здесь же, страница 83-я.

[9] Здесь же.

[10] Здесь же, страница 90-я.

[11] Здесь же, страница 91-я.

Огонь

Вторник, Январь 16th, 2018

Vladimir Sorokin. ManaragaКнига, написанная не тайнописью, поскольку тайнопись очевидна, но тайноречью, которая как раз не очевидна, зато раздражительна, заставляет в каждом слове видеть знак и намёк, включая сюда даже союзы, например, «И» и «Но», отсылающие вдруг к великим книгам, полным древней и средневековой мудрости, а если уж это словосочетание, например, если герой воскликнет «Слава огню», [1] то в этом случае возрастает не только точность адреса, о котором толкует знак, и он укажет по крайней мере на гимны «Ригведы» — «Агни призываю я — во главе поставленного Бога жертвы и жреца», — но и его значение для понимания книги, которая в качестве своего движителя использует, кажется, трёхчастную композицию жертвоприношения: Агни вкушает напиток, приготовленный на огне. И разумеется, если жертва готовится на горящих книгах, а эта часть жертвоприношения является перед читателем первой, то боги огня, а писатели — это боги огня, коли «книга должна быть яркой: пылать и поражать» [2] — не замедлят явиться для того, чтобы вкусить «говяжьи мозги на «Горе от ума» [3] или уже ставший классикой «шашлык из осетрины на «Идиоте», [4] не зря же они трудились над тем, чтобы «поленья» были сами по себе нафаршированы знаками пиров, семейных обедов, дружеских пирушек, вообще застолий разного рода, прямо кушаний и напитков и рецептов их приготовления. Не все знаки одинаковы. Некоторые из них, хотя и кажется, что поставлены на то, чтобы быть знаком, чтобы указывать на то, что они знак, как, например, постоянно повторяющийся знак насоса — «насосы умаляют не только пламя, но и зрелище», [5] и, находясь в тексте полном тайной речи, останавливают на себе лишнее внимание и забирают немало размышлений, но в глубину не пускают и остаются знаком, имеющем обоснование в тексте. Роман не снабжён комментариями. Те комментаторы, которые ждут роман в будущем, непременно обманут своего читателю, уверив его в том, что роман был понятен современникам, опираясь в своём обмане на то, что до их комментария никто из современников романа не дожил, и ведь никто на самом деле не возразит им из прошлого, но по другой причине: их будущее есть наше прошлое, оно так же полнится тайной речи, которая заставит читателя держаться на самой поверхности знаков, где можно будет опереться на силу чистого разума или науки логики, но нельзя — на силу тайного разума или логической магии, для обращения к которым необходимо призвать Агни. Редкий читатель сможет опереться на огонь. Видя трёхчастное жертвоприношение «книга — пища — боги», даже при том, что известна подготовка, проведённая богами, вложившими в книгу смыслы, без которых таинство не может состояться, читатель видит только внешнюю оболочку, пусть видя эту оболочку, он понимает, что за ней что-то есть, но что именно есть — не понимает. Он видит огонь. А это — Огонь.

[1] Владимир Сорокин. Манарага: роман. Москва: аст: corpus. 2017 Страница 9-я.

[2] Здесь же, страница 8-я.

[3] Здесь же, страница 62-я.

[4] Здесь же, страница 7-я.

[5] Здесь же, страница 8-я.

Отклики

Понедельник, Январь 15th, 2018

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaСовременные петербуржцы, взятые в отношении к архитектуре, распадаются на три части — на пассеистов, постмодернистов и деконструктивистов, — которые в основе своей являются откликами на те три вида советского человека, которые появляются при его отнесении к архитектуре — классицисты, авангардисты и третья часть, о существовании которой можно судить по косвенным признакам. Деконструктивизм, облечённый в одежды европейской философии, есть откликается прежде всего на русскую крестьянскую общину и связанные с ней коммунальные формы быта и коллективного труда, которые русские авангардные архитекторы пытались совместить с городской жизнью и промышленным производством, и откликались критически, если не решительно отрицательно: «поскольку конститутивным признаком обычного здания, в каком бы стиле оно ни было выстроено, является, в отличие от средств передвижения, привязанность к земле», — а привязанность к земле есть конститутивный признак общины, — «на которой оно стоит, то с точки зрения деконструктивиста хороши атектоничные сооружения, создающие впечатление недолговечности зданий, случайности их присутствия здесь и сейчас и вызывающие ассоциации с кочевьями неведомых племён». [1] Промышленное производство, которое плохо переносит какие-либо ограничения не вызванные его собственными нуждами, будь в него включена община, оказывалась бы тоже связана землёй. Деконструктивист стремится эту связь нарушить. Другая часть петербуржцев, которую можно назвать пассеистами, в первую очередь состоит из «поклонников классицизма. Их мечта — видеть Петербург таким, словно вернулись времена Пушкина». [2] У их позиции так много общего с классицистами, составлявшими большинство советских людей, что её в пору назвать просоветской. Склонность советского человека к классицизму была вызвана стремлением к тому, чтобы видеть за окном пространство, принадлежащее отдельной семье, а не коммуне, в украшениях фасада — заявление собственника, а в площадях — присутствие «руководства, мудро заботящегося обо всех и каждом». [3] Для пассеиста площади тоже не являются ни рынками, [4] ни местами народного волеизъявления, [5] но только местом священного трепета, который переживается, правда, как трепет эстетический. У пассеизма те же причины, что и у классицизма советских людей. Постмодернизм петербуржцев не должно смешивать с одноимённым философским и художественным феноменом. В Петербурге постмодернизм сводится к иронии, а её инструментом выступает пародия. Несмотря на то, что обычно кажется будто ирония находит основания только в самой себе, у иронии есть не называемая цель. «Маска иронии» помогает скрыть осознание собственной творческой недостаточности и своё отношение к любым проявлениям творческой мощи как к источникам дискомфорта или даже духовного порабощения». [6] Но пародирует постмодернист «не вещи, а стили, в которых выполнялись всевозможные вещи; предмет его пародий — культурные или исторические парадигмы», [7] которые и определяли образование третьего вида советского человека, о существовании которого мы судим по косвенным признакам, в том числе по феномену постмодернизма. Третий вид советского человека можно назвать советским модернистом. Но сам он погребён под слоем иронии.

[1] Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016 Страница 340-я.

[2] Здесь же, страница 326-я.

[3] Здесь же, страница 320-я.

[4] Здесь же, страница 330-я.

[5] Здесь же, страница 331-я.

[6] Здесь же, страница 333-я.

[7] Здесь же, страница 335-я.

Третья сила

Воскресенье, Январь 14th, 2018

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaСоветский человек, взятый в отношении архитектуры Петербурга, распадается, хотя обычно он представляется нераздельным единством, на авангардистов и классицистов. Распадение это вызвано не столько эстетическими предпочтениями, сколько отношением к тому, какой должна быть жизнь. Авангардисты архитекторы, хотя их обвиняли в «рабском перенесении новых форм», выработанных на Западе», «на нашу почву», [1] по сути своей выражали интересы русских крестьян-общинников. «Смысл жизни» городского жителя, по их мнению, не состоит «в частном предпринимательстве и личном обогащении, а в самоотверженном коллективном труде на благо родины», [2] а смысл архитектуры — в том, чтобы облечь этот смысл и его проявления, включая сюда «коллективный быт», коммунальные квартиры и взаимный контроль, в соответствующие им архитектурные формы на новой, конечно, технической и научной основе. Источником подобных требований послужила как будто волна переселенцев, заполнивших опустевший после революции и гражданской войны, город. Разумеется, авангардисты отрицательно относились как к архитектуре старого Петербурга, которая полна на их взгляд «жестокими контрастами», проявляющимися в «жизненных условиях обитателей «дворцов» и «хижин», [3] так и архитектурой современных жилых микрорайонов, которые только кажутся наследием «советского архитектурного авангарда», [4] а на самом деле оформляют совсем другое представление о жизни, согласно которому у каждой семьи должна быть отдельная квартира. Послевоенные же переселенцы составили основу советского классицизма: их представление о крестьянской общине были уже довольно смутным, они хотели бы видеть за каждым окном не коммунальную, а семейную квартиру, а то и комнату для одного из членов этой семьи, но окно должны были окружать портики, колонны и лепнина, поскольку украшенный фасад обыкновенно является заявлением собственника. Выбором советского человека, если бы кто спросил его об архитектурных предпочтениях, оказался бы непременно «классицизм во всех его разновидностях, особенно в ампирной». [5] И значит, Петербург как таковой, поскольку классицизм и прославил его. Признавая это, придётся признать авангардиста и классициста не разновидностями советского человека, а его историческими формами, и не только в смысле последовательности своего проявления, но и формами, происходящими из досоветского прошлого, в котором даны только община и частник. К концу советского периода, как ясно, должны были остаться только классицисты. Между тем, в голосовании о смене названия города 1991 года, которое по-сути  своей имело значение голосования об архитектурных предпочтениях, большинство «ленинградцев», но, правда, только 54%, «высказались за возвращение городу названия Санкт-Петербург». [6] Поскольку авангардисты как предшествующая классицистам историческая форма восприятия архитектуры должна была исчезнуть, кто-то другой составил те 46% участников голосования, которые проголосовали против классицизма. Возможно, это были сторонники модернизма, не включающего в себя авангард, но так или иначе, классицисты одолели не авангардистов, которых уже давно не было, а в их лице не общину, но какую-то другую силу. Пусть неведомую, но, может быть, прекрасную.

[1] Хазанов В.Э., цитата. — Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016 Страницы 318-я и 319-я.

[2] Здесь же, страницы 314-я и 315-я.

[3] Здесь же, страница 316-я.

[4] Здесь же, страница 319-я.

[5] Здесь же, страница 324-я.

[6] Здесь же, страница 323-я.

Идеальный народ

Пятница, Январь 12th, 2018

Skazki i predaniia nganasanПредание об идеальном народе — о «шитолицых, покрытых шерстью». Шитолицыми нганасаны называли тунгусов, живших не в тундре, а в лесах. Но шитолицые, покрытые шерстью — это другой народ, который обладает всеми возможными признаками, отличающими один народ от другого, не имея признаков объединяющих, кроме того, что принадлежит ещё людям, хотя находится уже у границы человеческого. Первые отличия антропологические: люди этого народа покрыты шерстью, у них длинные ноги, они вообще большие, у них два сердца. Одно из сердец тоже покрыто шерстью. [1] Психологическим свойством этого народа является постоянный смех: “Какой это гость? Всё время смеётся». [2] Гость ловок, быстр и силён. Идеальный народ не ест нашу еду: «Насилу немного губами прихватил он еды. Поел и говорит: — Я устал, потому и не ел». [3] Гость отговаривается. Мы еду идеального народа тоже есть не будем. Они одеты в особую одежду, иногда вообще не надевают парку: «шитое лицо, без парки, покрытый чёрной шерстью». [4] У них свой язык. Особенность этого языка состоит в том, что мы их язык понимаем, но они наш язык не понимают. «Лицо его расписано. Языка тунгусов не знает. На другом языке говорит». Но «тунгус этот язык знал». [5] Такое соотношение знания языков указывает, видимо, на то, что идеальный народ пришёл из прошлого: мы можем понимать прошлое, но прошлое не может понимать нас. Возможно, он — наш предок, но мы это не признаём. У них нет дома: «чума нет, только нарта есть». [6] Есть оружие, но это оружие особое: слишком твёрдые луки, необыкновенные копья, для которых не всегда находятся определения. Тунгусы понимают, что это «иные люди», и эти люди сами понимают, что находятся вне привычной людям культуры: « — Какой ты человек? — Я дикий человек, — отвечает гость». [7] Нахождение вне культуры вызвано, впрочем, тем, что у идеального народа слишком много качеств, отличающих его от других. Это сверхкультурный народ. У него есть своя история — пройденный путь. Никто по его путям не ходит, если только нет военной необходимости. Она непременно возникает, поскольку люди добывают оленей, а шитолицые, покрытые шерстью, — людей. Войны против идеального народа получают идеальный характер — они направлены на то, чтобы полностью истребить его. Поздние предания, правда, смягчают это обстоятельства, делая различные исключения в угоду каким-то новым обстоятельствам, например, понятию греха. [8] Или суда. Или осуждения, хотя говорится: «если ты что-нибудь захочешь делать, делай, как думаешь». [9] Но уже ясно. что за это «что хочешь» придётся немало заплатить. Идеальный народ. правда. всё равно исчезнет.

[1] Гость с собаками: вариант 2 — Мифологические сказки и исторические предания нганасан. Москва: главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1976. Страница 207-я.

[2] Здесь же, страница 206-я.

[3] Гость с собаками: вариант 3 — Здесь же, страница 207-я.

[4] Оставленный топор: вариант 1 — Здесь же, страница 201-я.

[5] Гость с собаками: вариант 1 — Здесь же, страница 204-я.

[6] Здесь же.

[7] Гость с собакой: вариант 5 — Здесь же, страница 210-я.

[8] Дюнто. — Здесь же, страница 214-я.

[9] Кабюмэ фату. — Здесь же. страница 198-я.

Исправление пройденного

Четверг, Январь 11th, 2018

Skazki i predaniia nganasanЖизнь можно исправить. Нганасаны представляли жизнь, а может быть, и время в виде пройденного пути. Пройденный путь нельзя увеличить и уменьшить по собственному разумению, но можно изменить события, произошедшие в пути, пусть исправлять события опасно. Сомату и тунгус бегут от шитолицых, но вдруг вспоминают, что сомату забыл в пути топор: «как буду бросать этот топор? — говорит сомату. — Это моего деда топор». [1] Это может быть и «отцовский топор». [2] Товарищ советует бросить топор — опасность слишком велика, — но сомату не внимает ему, возможно, потому, что события нашей жизни связаны с событиями жизни отцов и дедов, связь эта существенная, даже материальная, ведь мы ходим по тем путям, по которым и они ходили, и на этих путях был топор, а теперь его не будет, и это будет влиять на нас. Сомату находит топор, возвращается назад, избегнув опасности и отменив их для будущего. Более мелкие события, а также события, из которых составляются временные петли, когда одно исправленное событие требует исправления ещё одного события, и человек оказывается в ловушке вечного возвращения, можно не исправлять: «на моём учаге осталось самое доброе седло и повод с железным концом», — говорит сомату. — «Хочу я за ним вернуться». Но тунгус возражает: «Это неважное имущество. Лучше не возвращайся». И сомату соглашается. [3] Но исправить можно и чужую жизнь, поскольку чужая жизнь — тоже есть путь. И это исправление может быть враждебным. Прошлое есть место постоянных столкновений. В прошлом, на пройденных путях, идут войны. Но это не войны прошлого, а войны настоящего, влияющие на будущее. Когда человек сталкивается с «каким-то иным человеком», [4] в котором как раз опознаёт человека, пришедшего из прошлого, в котором не только нганасан, но не было ещё тунгусов, то человек выходит на путь, пройденный этим «иным человеком» и при необходимости разрушает его. Находятся здесь приготовленные луки — «беда тугой лук! Тетива из двух верёвок свита» [5]  — ломает их. Находятся приготовленные нарты с привязанными собаками, с луками, с едой — всё разоряет. Разрушив чужое прошлое, человек одерживает победу и над ним, когда тот, обратившись к пройденному пути, ничего там не находит. Не находит прошлого. Разрушая чужой путь, человек, конечно, исправляет и свой, поскольку «иной человек», по его словам, был родственник человека: «наши отцы в старину братья были. Оттого я пришёл гостевать», [6] — утверждал он. Его путь, возможно, был нашим путём, но теперь — нет. Теперь люди ушли в тундру — «всегда в одной земле живут». [7] По своим путям ходят. Одно прошлое сохранили, другое — оставили.

[1] Оставленный топор: вариант 1. — Мифологические сказки и исторические предания нганасан. Москва: главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1976. Страница 198-я.

[2] Оставленный топор: вариант 2. — Здесь же, страница 202-я.

[3] Оставленный топор: вариант 1. — Здесь же, страницы 201-я и 202-я.

[4] Гость с собаками: вариант 1. — Здесь же, страница 204-я.

[5] Здесь же.

[6] Гость с собаками: вариант 3. — Здесь же, страница 207-я.

[7] Гость с собаками: вариант 1. — Здесь же, страница 205-я.

Реконструкция невозможна

Среда, Январь 10th, 2018

Vladislav Baiats. Hamam BalkaniaРеконструкция чувства двойственности, которое якобы переживали османские чиновники шестнадцатого века, основывается на том предположении, что «место рождения влияет», [1] поскольку, предполагается также, в империи есть места заведомо первостепенные и заведомо второстепенные. Уроженец какого-либо места, предполагаемого второстепенным, может чувствовать поэтому, будто рождён не в империи. Между тем, империя не видит таких территорий, которые в качественном смысле можно назвать окраинами, то есть второстепенными территориями, если это не буквально окраина — граница или фронтир. «Новые завоевания постоянно меняли границы, а тем самым не только их положение и формы, но и значение таких понятий как «центр» и «периферия». При таком положении дел «любую часть империи» можно было «назвать окраиной». «Впрочем, в какой-то момент любой клочок земли в самом деле был частицей, отрезанной от центра». [2] Но в какой-то момент времени любой клочок земли мог оказаться и центром, в том смысле, что мог обрести для империи важнейшее значение во время, например, военных действий или позже, когда на этом клочке начиналось строительство. Во время расширения империи её географический или исторический центр, состоящий из старых областей, «которые всегда принадлежали империи», [3] является по сути окраиной. В этих областях производятся ресурсы, в том числе людские, необходимые империи. Юсуфу Синану, происходившему из такой, старой области в Анатолии, пришлось вступаться за своих родителей, когда в его родном городе «началось переселение нетурецкого населения на Кипр». Его «родителей оставили в покое», [4] но это не отменяет роли старых областей в момент расширения империи. Окраины тогда благоденствуют. В каждом отдельном случае для этого есть какая-то особая причина, например, через них может пролегать «путь следования к Вене», [5] которая в тот же самый «какой-то момент» стала для империи вожделенной целью. «В семидесятые и восьмидесятые годы XX века Белград», находившийся на окраинах уже другой империи, «выглядел как центр мира». [6] В момент расширения жители окраин свысока смотрят на жителей старых областей. Когда на смену расширению приходит сжатие, центр переносится в старые, внутренние области, а географические окраины поставляют ему ресурсы, в том числе и людей. В шестнадцатом веке османы расширялись. Мехмед Соколович требовал строить на своей родине в Сербии и добивался своего. Юсуф Синан «в мечтах об османском центре, равно как и о его востоке», «создавал мечети школы и больницы», [7] но строил в основном в новых областях. Двойственность, однако, отсюда не проистекала. «Момент», когда Синан и Соколович «окончательно зажили жизнью Юсуфа и Мехмеда», [8] совпал с тем временем, когда по всей империи шло строительство. Султан благоволил к ним. И возвращение к прошлому, а значит, обращение к предполагаемой двойственности, было для них невозможным.

[1] Владислав Баяц. Хамам «Балкания»: роман и другие рассказы. Перевод Василия Соколова. Санкт-Петербург: Лимбус Пресс: Издательство К.Тублина. 2017. Страница 125-я.

[2] Здесь же, страница 126-я.

[3] Здесь же, страница 125-я.

[4] Здесь же, страница 132-я.

[5] Здесь же, страница 125-я.

[6] Здесь же, страница 127-я.

[7] Здесь же, страница 126-я.

[8] Здесь же, страница 132-я.

Соответствие

Вторник, Январь 9th, 2018

Vladislav Baiats. Hamam BalkaniaСистема званий, которых может достигнуть творческий человек, и система должностей, которые он может занять, кажется, была более разработана в Османской империи, чем в Американской, (для Американской империи ныне принято применять термин «нация»). Из этого можно сделать вывод о большей разработанности не только этой системы, но и всей империи. Однако система американских званий важна нам здесь только для того, чтобы поднять вопрос неизвестный османам — о «самоопределении» личности, которое «коренится в «идентичности», если понимать идентичность как «соответствие». [1] Или, сказать точнее, человек настолько самоопределяется, насколько соответствует. Как выясняется, это правило касается и той, и другой империи. Американские звания хорошо известны: «знаменитый человек» — эксперт, ставший знаменитым, но не утративший компетентности; «затейник» — эксперт, ставший знаменитым, но утративший компетентность, однако утративший её ради некой пользы, которую он таким образом приносит; [2] “вождь нескольких поколений» [3] — эксперт, компетенции которого, хватило на несколько десятилетий, и т. д. К имперским званиям должно отнести звание «участника списка», например, «списка ста самых влиятельных личностей» мира», [4] а так же «создателя». «последователя», «символа», «исключительного человека», «явления века». [5] Особенность этих званий заключается в том, что они, подобно званию аджеми-оглана, которых насильно забирали в янычары, могут присваиваться без согласия получателя. Высшая должность, которой достиг в османской системе званий Юсуф Синан,  называлась коджа мимар, верховный строитель, [6] и эта должность была и званием, и в конце концов стала даже частью имени Синана. Великий визирь Соколович прошёл по долгой веренице должностей, среди которых были и такие, которые скорее были почётными званиями, чем должностями. И Соколович, и Синан в американской системе имперских званий были бы «знаменитыми людьми», прославившимися экспертами, не утратившими своей компетенции. Проблему самоопределения своей личности они успешно решили: один из них был греком, другой — сербом, по изначальной вере они были христианами, но свою личность и империю они согласовали более чем успешно. Для носителей американских имперских званий согласование личности и империи, то есть «интимный поиск определения Америки и себя в Америке», тоже проблема, [7] поскольку они или их ближайшие предки были призваны империей из других народов. Многим приходилось «заниматься вопросами Америки», её определением для себя, «исходя из одновременного восприятия иудаизма и христианства (как западного, так и восточного). Были они правы или нет, но тем самым они, во всяком случае, расширили и обогатили специфическое поле поиска самоопределения сша». [8] Отсюда следует, будто американская система обладает неким иным, более высоким качеством в силу того, что те, кто ищет в ней самоопределения, более разнообразны по своему происхождению, чем те, кто искал его у османов. Число соискателей смысла системы не меняет. Смыслом имперской системы является соответствие.

[1] Владислав Баяц. Хамам «Балкания»: роман и другие рассказы. Перевод Василия Соколова. Санкт-Петербург: Лимбус Пресс: Издательство К.Тублина. 2017. Страница 124-я.

[2] Здесь же, страница 121-я.

[3] Здесь же, страница 122-я.

[4] Здесь же, страница 110-я.

[5] Здесь же, страница 122-я.

[6] Здесь же, страница 119-я.

[7] Здесь же, страница 124-я.

[8] Здесь же.

Астролог за работой

Понедельник, Январь 8th, 2018

Vladimir Shkerin. Ot tainogo obchestvaОставив должность обер-прокурора Синода, С.Д.Нечаев получил «назначение в Правительствующий Сенат с пожалованием чина тайного советника». [1] Через пятнадцать лет он был «отмечен Орденом Белого Орла», [2] затем орденом «святого великого князя Александра Невского», наконец, он «получил свой высший чин — действительного тайного советника». [3] Возникает, однако, законный вопрос: «чем же реально был занят Степан Дмитриевич, когда служба его стала более почётной, чем обременительной?» [4] Вопрос тем более законный, что С.Д.Нечаев по свидетельствам современников умел избегать щекотливых дел, которых на его сенаторское рассмотрение подавалось достаточно, и самой службы, будь она даже почётной, нежели обременительной: Степан Дмитриевич занимался тем же, чем он занимался всю свою жизнь, а именно: вызывал русских мыслящих людей к откровенности. Кажется, что занятие это не такое уж и трудное, если вспомнить, что русским интеллектуалам, будь они заговорщики, раскольники, священники, горские поэты или даже профессиональные литераторы поговорить не с кем, и, тем не менее, оно требует подготовки, пусть все понимают, что назначение государственных собеседников интеллектуалам есть род попечения и призрения, от которого нельзя требовать лишнего. Для общения с Ф.Н.Глинкой, знаменитым писателем, автором широко известных и любимых читателями «Писем русского офицера», С.Д.Нечаеву пришлось обратиться к астрологии, коли Ф.Н.Глинка был ею как будто увлечён, хотя, как ясно из его писем, увлечён не столько астрологией, сколько тем вопросом, что христианство содержит древние, языческие знания, символом которых отчасти служит астрология: «древние праздники языческие, устроенные по умозрениям звездочётов, по течению светил и отношению Земли к порядкам небесным, оставлены (как основа взятая из природы) и приспособлены к отношениям высшей природы — природы благодатной, духовной, — к отношению церкви». «Мир древний не разрушился, но просветлился». [5] Отношение, которое выказывал Ф.Н.Глинка к предмету, глубина и сложность, которых он достиг, требовали к себе такого же уровня ответов. Однако ответы, которые давал С.Д.Нечаев, являлись почти исключительно насмешкой: «плодовитая златоволосая Киприда», а именно Венера, «украсила множеством цветов луга и сады. Ей обязаны мы и размножением насекомых и червей…» «В декабре и генваре заговорят чаще о крестинах, как в апреле и мае не редко слышно было о свадьбах». [6] В этом роде отвечал С.Д.Нечаев.  Ф.Н.Глинка при этом хорошо понимал, с чем имеет дело: «по путям, давно засорённым и осмеянным современными концепциями, — пишет он, отмечая и особенности ума собеседника, и характер их беседы, — Ваше Превосходительство доходите до истин высоких и некогда стоявших в высоком уважении у мудрых». «Из письма вашего повеяло мудростью древних, загромождённую теперь хламом новых учений и умствований, запечатлённых скептицизмом и неверием во всех видах». [7] Приятно было бы знать, что Ф.Н.Глинка тоже веселился. Но, кажется, нет: веселился только С.Д.Нечаев.

[1] Владимир Шкерин. От тайного общества до Святейшего Синода: декабрист С.Д.Нечаев. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета. 2005. Страница 316-я.

[2] Здесь же, страница 320-я.

[3] Здесь же, страница 321-я.

[4] Здесь же.

[5] Ф.Н.Глинка, цитата. — Здесь же, страница 325-я.

[6] С.Д.Нечаев, цитата. — Здесь же, страница 326-я.

[7] Ф.Н.Глинка, цитата. — Здесь же, страница 325-я.

Наилучшие рекомендации

Воскресенье, Январь 7th, 2018

Vladimir Shkerin. Ot tainogo obchestvaУральская поездка сделала С.Д.Нечаева знатоком старообрядчества и немало способствовала его служебному продвижению. Кажется, что женитьба на племяннице обер-прокурора Святейшего Синода тоже имела своё значение, но даже если выбор нового чиновника происходил только среди родственников обер-прокурора, вряд ли среди них нашёлся бы ещё один человек не только «деятельный и разносторонне образованный» [1] как С.Д.Нечаев, но имевший «программу, созданную по результатам проведённого на Урале исследования». [2] На службу в Синод он поступил в 1828 году, на следующий год замещает обер-прокурора во время отпуска, а в 1833 году сам становится обер-прокурором. За три года в этой должности он успел многое. “Новые обязанности», которые С.Д.Нечаев, «взвалил на себя», [3] важны в первую очередь в историческом смысле, поскольку позволяют ещё раз оценить те рекомендации, которые он получил как участник декабристского движения. Конечно, вряд ли на эти рекомендации может повлиять то обстоятельство, что С.Д.Нечаев в силу своих должностей стал членом комитета, под наблюдением которого происходила перестройка дома купчихи Кусовниковй, определённой под здание Синода, включая сюда соединение его через арку со зданием Сената. [4] Тем не менее оно имеет символическое значение и не только в том значении, что С.Д.Нечаеву приходилось «следовать по лесам за Николаем Павловичем, который нередко приезжал на стройку и потом сам на месте переменял назначение присутственных зал», [5] но в том, что согласно этой перестройке «площадь» перед Сенатом «обрела подобающий её значению державный вид». [6] Архитектурный аргумент мог бы стать решающим в отмене декабристских рекомендаций, но в значительной части он ослабляется или даже уничтожается известной способностью человеческой природы к изменениям. К этому времени С.Д.Нечаев не писал и стихов, но это не значит, что он их никогда вообще не писал. Новые обязанности С.Д.Нечаева вернули к жизни некоторые декабристские связи, но они, несмотря на то, что осложнялись личным, получили по большей части служебный характер. Недоброжелателям С.Д.Нечаева в Синоде было известно о его прежних отношениях «с такими активными участниками» декабристского «восстания как А.А.Бестужев, К.Ф.Рылеев, В.К.Кюхельбекер», [7] но в вину эти отношения ему никто не ставил и даже те, кто в своё время выступал за четвертование Павла Пестеля. [8] И это при том, что прочие декабристы ещё пребывали в ссылке, каторге или в солдатах. Отставка С.Д.Нечаева с должности обер-прокурора произошла скоро, но вызвана она была новыми причинами. С.Д.Нечаев «фактически лишил церковных иерархов, присутствовавших в Синоде, контроля над финансами православной церкви». [9] Хотя эта причины невелика. Главное, у него была задорная, провокативная манера общения, развязывавшая языки, за что многие, видимо, и претерпевали. А следовать за декабристами никто не желал.

[1] Владимир Шкерин. От тайного общества до Святейшего Синода: декабрист С.Д.Нечаев. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета. 2005. Страница 266-я.

[2] Здесь же, страница 267-я.

[3] Здесь же, страницы 266-я и 267-я.

[4] П.С.Мещерский, цитата. — Здесь же, страница 267-я.

[5] Пётр Бартенёв, цитата. — Здесь же, страница 268-я.

[6] Владимир Шкерин… — Здесь же.

[7] Здесь же, страница 305-я.

[8] Здесь же, страница 304-я.

[9] Здесь же, страница 279-я.