Archive for Декабрь, 2017

Вера славян

Воскресенье, Декабрь 31st, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavianВ истоке славянской веры — металлургия. Металлургия стоит и в сердцевине самого славянства, поскольку без общей веры народов не бывает, хотя обычно металлургию не признают истоком, полагая, что славянство проявилось в борьбе со степью. Между тем, «сличение всего сказочного» змееборческого «комплекса» русских сказок, который как раз толкует о металлургии, с «русским богатырским былинным эпосом X-XIV вв.» на самом деле посвящённом борьбе со степью, показывает, что «в сказах нет тех исторических лиц, которые отражены в былинах», нет даже типов этих лиц, «нет былинной географии, нет поля Половецкого, «несметной силушки» татарской, нет самого стольного Киева». [1] Но сказки принадлежат не просто к другой исторической эпохе, к другому времени, они вообще толкуют о другом. Они говорят о покорении металла — Змея. Многоголовые Змеи — это сплавы. История в понимании сказок — это история производства металлов. Сказочные исторические деятели — металлурги, рудокопы, углежоги. Исторические силы, действующие в них — огонь, вода, руда, металл. Их география — горы, леса, реки и подземные царства. Помощники змееборца — металлурга — расчищающие «путь» для него, устраняющие «такие препятствия как горы, лес и реки», делающие «их проходимыми», [2] обязательно отправляются в подземное царство. Помощники — великаны-рудокопы. Подземные царства — важнейшие славянские пространства, но совсем не в том смысле, который им был придан позднее. Принадлежащая к подземному сюжету сказка «Три царства — медное, серебряное и золотое» является «самой популярной сказкой русской устной традиции», [3] насчитывая 45 только русских вариантов». [4] Рудокопы выручают из подземелья царевен, захваченных Змеем, получая в награду царства — золотое, серебряное и медное. [5] Вокруг металлургии устраивается весь мир — пашется земля, подчиняются животные, прокладываются пути, усмиряются враги, устанавливаются связи с небом, звёздами и солнцем. “Колаксай — Солнце-царь» [6] первым среди славян освоил плавку. Вообще, имена металлургов связаны с огнём: Световик, Светозар, Зорька-богатырь, Иван Зорькин, Иван-Утренней-Зори», [7] даже с пеплом или с какими -либо работами в кузнице или в домнице. Имена рудокопов связаны с деревом — Дубыня, с горой — Горыня, с водой — Верни-Вода, Запри-Вода. [8] Баба-Яга, она же Змеиха-мать, замещающая подчас самого Змея, однако, не является металлом как таковым, но только домной: «она обращается то в тучу, то в гору с пещерой, то в бесконечную стену и поджидает богатырей», которым приходится бросать в её «огромную пасть, то пять пудов соли, то стог сена, то поленницу дров». [9] Преодолев трудности, выпавшие на его долю, змееборец впрягает Змея в плуг, а Бабу-Ягу перековывает на кобылу. [10] Устанавливается мир и покой, но вера в сердцевине своей по-прежнему обжигает, слепит, устрашает и неудержимо к себе манит, заставляя змееборцев из тысячелетия в тысячелетие ворочать камни, изводить лес, перегораживать воды и раздувать огонь.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 620-я.

[2] Здесь же, страница 610-я.

[3] Ю.М.Соколов, цитата. — Здесь же.

[4] Борис Рыбаков… — Здесь же.

[5] Здесь же, страница 611-я.

[6] Здесь же, страница 603-я.

[7] Здесь же, страница 609-я.

[8] Здесь же, страницы 623-я и 624-я.

[9] Здесь же, страница 617-я.

[10] здесь же, страница 618-я.

Скифы-металлурги

Суббота, Декабрь 30th, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavianСледовало бы «отказаться от геродотовских наименований», вроде «скифов-пахарей», «скифов-земледельцев», которые уже ничего не прибавляют к нашему знанию о славянской истории, а обратиться к «драгоценной поправке», [1] сделанной Геродота, назвавшим земледельческие племена Скифии сколотами, за именем которых скрываются славяне, и в первую очередь, славяне-металлурги. Славяне, хотя возникают ещё в эпоху до освоения металлургии, осознают своё единство в связи с падением с неба «золотых предметов: плуга с ярмом, секиры и чаши», «объятых пламенем». Когда к предметам приблизился Колаксай, младший из царских сыновей, «пламя погасло и он отнёс золото к себе в дом». [2] Колаксай положил начало славянскому царству, единство которого основывалось на обладании металлургическим знанием. Колаксай овладел металлургией три с половиной тысячи лет назад. [3] Таков, видимо, и возраст металлургических сказок, которые не имея никакого отношения к мифам, а тем более противоборству славян со степью, вырастают прямо из древних технологических алгоритмов. Сказочный металлург Покати-Горох рождается в семье потомственных металлургов, из которой Змей, то есть расплавленный металл, похитил сестёр и братьев. Покати-Горох просит изготовить для него оружие, которое вряд ли могли изготовить простые земледельцы, но это не меч и не топор, а «железная булава», «кий» и «посох» «в 50 пудов», «в 150 пудов». «Получив булаву, богатырь пробует её и подбрасывает за облака. Булава летит несколько дней». Остывает, выдерживается. Затем он отправляется на поиски сестёр и братьев. «Змей» встречает металлурга «медным горохом, медными орехами, железным хлебом». Покати-Горох «уничтожает» какую-то «огромную колоду» и «железный брус», «выдувает ток», вступает в поединок со Змеем, «завершающийся тем, что с помощью своей булавы» «убивает Змея, освобождает сестру и братьев». [4] Другими словами, выплавляет металл. Описание плавки металла не требует ни упоминания «социальных различий, ни конных воинов» — «Покати-Горох бьётся пешим» — «ни специального воинского снаряжение», [5] отсутствие которых кажется теперь архаизмом. «Особенно интересно в этой сказке противопоставление меди железу, не встречающееся более нигде в других сказках. Продукты собирательства — горох, орехи — здесь медные, а продукты сельского хозяйства — бобы, хлеб — железные», [6] Покати-Горох застал смену медного века железным. Но из этого не следует, что он был участником битв между племенами, владевшими медным оружием, и племенами, владевшими железным оружием. Металлург участвует в вооружённых столкновениях, но опосредованно, через металл. Покати-Горох тоже мог участвовать в «первых конфликтах между пахарями-праславянами и скотоводами-кочевниками», когда у «южных соседей славян было бесспорное преимущество в изготовлении железа и железного оружия», [7] но как металлург. Его битва состояла в том, чтобы владея медью, овладеть железом. «Длительному бытования этой сказки способствовала», конечно, «стандартность и повторяемость самой ситуации», но связанной не с тем, что «отдельным удальцам удаётся освободить пленников» после очередного набега степняков, а с повторяемостью трех с половиной тысячелетнего металлургического производства.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 593-я.

[2] Геродот, цитата. — Здесь же, страница 588-я.

[3] Борис Рыбаков… — Здесь же, страница 594-я.

[4] Здесь же, страница 606-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же.

Город и его авторы

Суббота, Декабрь 30th, 2017

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaС текстовым характером Петербурга связано и то обстоятельство, что почти все ассоциации, вызываемые им, литературные. У Ленинграда мощные музыкальные связи, но Ленинград ещё впереди. Петербург, «решивший покончить с зависимостью от античности как якобы вневременного, абсолютного идеала в изящных искусствах», [1] и впасть в зависимость от граждан, которые хотели бы «по облику сооружений отличать общественное здание от частного, судебное от торгового», ставит вопрос и об авторе «архитектуры принципа эклектики». [2] Горожане, буржуа и разночинцы — иные формы существования граждан, которые сходятся на том, что являются не столько авторами, сколько авторскими «я», некими символами, за которым скрывается настоящий автор, как стихии скрывались за именем Петра I, а государство за именами государей эпохи классицизма. «Прародиной буржуазии» «была Европа» — «тем и надо видеть освящённые традицией образцы для архитектурного воплощения эстетических ценностей» городского «сословия. Эти образцы и традиции многообразны, у каждой страны — свои». [3] И они значительно многообразнее образцов античности. Европа есть автор, который в силу своей природы и не мог создать ничего другого, кроме эклектики, согласно которой «живой облик улицы выше, нежели художественное совершенство отдельных зданий, её составляющих». «Стилистическая разноголосица зданий» отвечает зову «толпы разноликих людей, которые живут практическими интересами и нацелены в большей степени на то, что находится внутри зданий, чем на созерцание их внешнего облика». [4] Когда эпоха заканчивается, становится ясно, что это был «Петербург Достоевского». Многообразие действовало через Достоевского. Или, точнее, проявлялась как текст Достоевского. Эклектика Достоевского известна под именем полифонии. Петербург Достоевского, кроме того, город прямо текстовый, не требующий посредников: «он был с ног до головы в безвкусных вывесках — бельё, корсеты, шляпы», «в хорошем столичном французском языке» и тому подобном. [5] Явление «Рока» или «Судьбы», которых слишком настойчиво «вопрошали» о том, «в чём смысл Петербурга и» «жизни» «в этом городе», привело к появлению модерна и неоклассицизма и почти немедленно получило отклик в символизме и акмеизме. Действие рока или судьбы настолько различно, что подчас кажется, что это два автора, а не один, — таково же, впрочем, и впечатление, которое производят другие авторы Петербурга — Бог, Государство и тем более Многообразие, — однако в пользу того, что Рок или Судьба это один автор говорит способность человека Серебряного века избегать выбора: «истинный петербуржец Серебряного века не выбирает что-либо одно. Никакой другой город не позволяет творческой личности с такой интенсивностью существовать «на пороге как бы двойного бытия». Петербург для человека Серебряного века — источник блаженно-трагического переживания бытия на границе жизни и смерти, блаженства и страдания, памяти и забвения». [6] Существование текстовое: «нет ничего, что для человека одарённого интуицией, не было бы знаком, «указывающим на судьбу». [7] Выбор возможен, но только между знаками.

[1] Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016 Страница 298-я.

[2] Здесь же, страница 299-я.

[3] Здесь же, страницы 298-я и 299-я.

[4] Здесь же, страница 300-я.

[5] Анна Ахматова, цитата. — Здесь же, страница 310-я.

[6] Здесь же, страница 313-я.

[7] Здесь же, страница 304-я.

Ранние авторы, поздние читатели

Четверг, Декабрь 28th, 2017

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaАвтор барокко — Бог. Автор ампира — Империя. И в любом случае, «если дух барокко в представлении барочного человека — от Бога, то классицизм в представлении человека Золотого века легитимирован государством и гражданским достоинством его подданных». [1] В Петербурге, понимаемом как текст, барокко есть текст священный, ампир — текст государственных установлений. Первочеловек — «первый и величайший барочный человек Петербурга — Пётр I”. [2] В его истории множество совпадений с историей Адама. Барочный человек «истово верует в Бога», он «амбициозен, оптимистичен, отважен и великодушен». Он «осознаёт себя живущим под воздействием четырёх универсальных первостихий, которые представлены в центре Петербурга». «Внятно оформленное присутствие стихий вводит в его самосознание космическое измерение. Но это не приводит его к слиянию с Природой, а, напротив, наделяет его энергией противодействия и умением преобразовывать её в своих целях, которые он считает оправданными верой в божественной провидение. Поэтому нет в окружающем мире чего-либо, что воодушевляло бы его сильнее, чем сам факт существования и процветания Санкт-Петербурга». [3] Слияние с барочным человеком, а это действующее лицо священной части петербургского текста, идентификация себя с ним, вряд ли возможны даже как «амплуа», [4] как лицедейство, для осуществления которого подражателю придётся основать новый город, по крайней мере как декорации, но зато они, не встречая особых препятствий, происходят в воображении читателя. «Барочная архитектурная драматургия призвана возвеличить индивида, расширить индивидуальное человеческое начало до всечеловеческого». [5] Но человек бунтует — «бунт Невы» есть именно «бунт барочный, архаичный», [6]  — и бежит из барокко в ампир. Из стихийности — в упорядоченность, в Золотой век петербургского текста. «Береговой гранит», «оград узор чугунный», «громады пустынных улиц», «адмиралтейская игла» влекут и обращают человека к идее государства. Автор движется от «имперской идеи» к «чугунной решётке», но читатель сначала «полюбит ампир», [7] а потом уже полюбит империю. Барочный человек знает разделение людей на мужчин и женщин. Из этого разделения происходят великие женщины священного текста Петербурга. «Ничто не препятствует тому, чтобы» «барочный человек вообразил себя в сфере действия сил политических». [8] Но барочный человек понимается здесь не как деятель эпохи барокко, а как поздний читатель, наслышанный о других частях текста. Ампир делит людей на общественных и частных: «моё «я» оказывается полем напряжения между заботой о благополучии общества, с которым я себя идентифицирую, и мной как частным человеком». [9] Выдержать равновесие мало кому удаётся. На одном краю обнаруживаются те, кто «постоянно воображает себя в когорте соратников, как на военном смотре, который проводит сам государь», [10] на другом — те, кто впал в счастливую иллюзию «чуть ли не непосредственной своей причастности к благородным и прекрасным истокам европейской архитектуры». [11] Два автора — четыре вида читателей.

[1] Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016 Страница 293-я.

[2] Здесь же, страница 291-я.

[3] Здесь же, страница 290-я.

[4] Здесь же, например, страница 289-я.

[5] Здесь же, страница 291-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 296-я.

[8] Здесь же, страница 291-я.

[9] Здесь же, страница 292-я.

[10] Здесь же, страница 293-я.

[11] Здесь же, страница 294-я.

Не признак

Воскресенье, Декабрь 24th, 2017

Anna Komnin. AleksiadaПоиск средств для войны вынудил императора обратиться к конфискации церковного имущества. «Усиленному обсуждению подвергся тогда вопрос о святынях». Лев, епископ Халкидона, «стал учить, что мы должны почитать святые иконы не относительно, а служебно». [1] «Лев учил, что иконы и материал из которого они сделаны, священны сами по себе, ибо на них начертаны изображения Христа или святых, и, таким образом, они должны почитаться «служебно». Его противники во главе с императором утверждали, что иконы должны почитаться «относительно», так как божественная природа вообще неописуема». И «если иконы священны сами по себе, то император», «посягнувший на церковную утварь», «святотатец». [2] Епископ спор проиграл, но вовсе не потому, что «не мог ясно и точно выразить свою мысль, ибо был совершенно неискушен в словесности», [3] а потому, что не объяснил мир, в котором христиане воюют против христиан, вторгаются в священные пространства и конфискуют церковную утварь. В первом столкновении Алексея Комнина с Робертом Гвискаром, авангард императорского войска, состоявший из варягов, был разгромлен авангардом кельтов. «Пало тогда всё варварское войско. Те, кому удалось спастись, бросились бежать к храму архистратига Михаила; те, кого вместил храм, вошли внутрь, другие взобрались на крышу, думая найти там спасение. Но латиняне подожгли храм, и вместе с ним сгорели все воины». [4] Ничего не известно о том, чтобы кто-нибудь осудил варягов и кельтов, разрушивших храм. Ссылка на противоречие церквей здесь не работает, поскольку в войне, которую вели между собой Роберт и Алексей, латиняне сражались против латинян — венецианцы против норманнов, европейцы против европейцев — варяги против кельтов. И все вместе, за некоторым исключением, они были христиане. В ночь перед битвой Роберт «снялся со стана» и «со всем войском прибыл к находящемуся у моря храму, который в давние времена сооружён в честь мученика Феодора». «Всю ночь обращались они с мольбами к Богу и причащались чистых и Святых Тайн» [5] и спаслись, поскольку император, имея охоту к неожиданным решениям, этой ночью собирался напасть на спящих кельтов. После битвы, «Роберт прибыл к храму святого Николая, где находился императорский шатёр и весь обоз ромейского войска», выслал погоню за императором, а «сам остался у храма, мечтая о том, как он захватит в плен Самодержца», [6] но, скорее всего, если оставить в стороне иронию, которую позволила себе Анна, он молился. Сражение разворачивалось между трёх храмов, один из которых, оказавшийся в самой середине битвы, сгорел. Не только участники битвы были христианами, но пространство, в котором она происходила, было священным. Тем не менее битва стала возможной. А это значит, что иконы, священное пространство и друг друга христиане почитают «относительно». Христианство не является признаком империи.

[1] Анна Комнина. Алексиада. Перевод Я.Н.Любарского. Санкт-Петербург: Алетейя. Издание 3-е, исправленное и дополненное. 2010. Страница 109-я.

[2] Я.Н.Любарский. Комментарий. 489 — Здесь же, страницы 460-я и 460-я.

[3] Анна Комнина… — Здесь же, страница 109-я.

[4] Здесь же, страница 101-я.

[5] Здесь же, страница 99-я.

[6] Здесь же, страница 102-я.

Признаки империи: крылатый конь

Суббота, Декабрь 23rd, 2017

Anna Komnin. AleksiadaПотерпев поражение в первом же сухопутном столкновении с Робертом Гвискаром, Алексей Комнин «обратил тыл», [1] а Роберт выслал за ним погоню. Когда преследователи настигли Алексея, «они ударили Императора в левый бок» «и заставили его склониться вправо». Одновременно преследователи ударили его копьями справа. Но, «ударив его в правый бок остриями копий, они сразу подняли воина и выпрямили его в седле». Пусть «эта сцена представляла собой странное зрелище», [2] но, насколько бы странной она ни была, смысл её состоял в том, что Император был пленён. «Конь Императора был горяч и проворен, в то же время очень силён и приучен к битвам», [3] но и он не мог бы выручить седока. Тем не менее «конь, вдохновлённый Божественным промыслом, сделал прыжок, понёсся по воздуху и остановился на вершине скалы», [4] на которую, как вскоре убедились преследователи, нельзя было забраться ни пешему, ни конному. Погоня возобновилась только тогда, когда Алексей спустился со скалы, но в итоге всё равно оказалась безуспешной. История спасения Императора заставляет Анну, рассказывающую его историю, ещё раз обратить внимание читателя на природу своего рассказа: «не желая, чтобы моя история вызвала к себе недоверие», говорит она, «я нередко бегло говорю о своём отце, ничего не преувеличиваю и не отзываюсь с излишней горячностью о его подвигах». «О, если бы я была свободна и не связана любовью к своему отцу». Препятствием «к изображению прекрасного» «является моя», говорит она далее, «совершенно естественная любовь к отцу, ибо не хочу из пристрастия к близким давать повод подозревать меня в рассказывании басен». [5] Алексей и не нуждался в баснях, если понимать их как обыкновенные ложные сведения, поскольку «Алексей, можно сказать, взмыл вверх на крыльях мифического Пегаса». [6] Анна, сознание которой находилось одновременно в двух культурных мирах — христианском и языческом древнегреческом — должны была признать, если она признавала Божественный промысел, что его отца спасла Поэзия. Неизвестно, каким образом Поэзия претворяется в физическое действия спасения от погони, но кельты, упустившие Императора, готовы были понести любое наказание, «если же кто-нибудь, с крыльями или без крыльев, умудрится забраться на ту скалу», [7] где спасся Алексей. Поражение, которое нанёс ему Роберт Гвискар, а также история его прошлых побед, говорит о том, что Император не был ещё великим стратегом, но был мастером военных хитростей, уловок, неожиданных тактических ходов, которые ему не приходилось, впрочем, изобретать, поскольку Империи они были известны. Поэзия находится в арсенале Империи. Без Поэзии нет Империи. Воины, которым пришлось «с ужасом и изумлением» объяснять причину неудачной погони своему военачальнику, «смирили гнев Роберта, чьё раздражение сменилось удивлением», [8] помимо своей воли подвергнув его действию имперской Поэзии.

[1] Анна Комнина. Алексиада. Перевод Я.Н.Любарского. Санкт-Петербург: Алетейя. Издание 3-е, исправленное и дополненное. 2010. Страница 102-я.

[2] Здесь же, страницы 102-я и 103-я.

[3] Здесь же, страница 103-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 104-я.

[6] Здесь же, страница 103-я.

[7] Здесь же, страница 105-я.

[8] Здесь же.

Признаки империи: матрёшка

Суббота, Декабрь 23rd, 2017

Vladislav Baiats. Hamam BalkaniaИмперия содержит в себе другие империи, а те — ещё другие. Османы, хотя кажется подчас, что они были силой внешней по отношению к Византии, на самом деле были внутренней империей, спрятанной внутри империи. Они были не просто возможностью, но силой действующей, много раз и задолго до падения Константинополя проявлявшейся, служившей империи, спасавшей её и в итоге преобразившей её. Внутри Османской империи тоже существовали империи, и в их числе империя славянская, точнее, сербская. Она основывалась не только на череде сербских великих визирей, управлявших империей, но и на том, что османы захватили Белград, который сделался их форпостом в Европе: «границы завоёванного пространства постоянно продвигаются вперёд, и это даёт возможность создавать новые точки, откуда могут отправляться главные силы». [1] Раньше такой точкой была София, могла быть, если бы «султан и сераскер» не «отправлялись» «всегда» «в поход из Истанбула». [2] Империя, опираясь в своих военных предприятиях исключительно на столицу, препятствовала росту других империй внутри себя. Однако это же её стремление снижало эффективность военных предприятий, в связи с тем, что расстояние от столицы до границ с течением времени значительно увеличилось. «Поход из османской столицы, с учётом зимней подготовки, мог начаться не ранее апреля и» «должен был завершиться до наступления зимы». [3] Расстояния становились больше, а времени для их преодоления взять было негде. Взятие Белграда давло время, позволяя «двинуться на завоевании Венгрии, а также Австрии», но «главная часть армии» всё равно «выдвигалась из Анатолии и восточной Румелии, а султан — из столицы. [4] Имея в виду  Европу, следовало столицу империи перенести в Белград. Славянская османская империя получала бы тогда сильнейшее подкрепление. Но война и пространственное расширение не являются единственными и, возможно, даже главными целями империи. Империя стремится не к абсолютному, а к своему пространству, и не стремится выйти из него. Поражение под Веной 1529 года, которое остановило продвижение османов в Европе, выглядит в этой связи намеренным. Империя остановила сама себя, ибо существует «расстояние, на которое можешь бросить камень». [5] Выход за пределы имперского пространства вызван тем, что внутри империи как раз существуют другие империи, имеющие своё представление о пространстве и вообще о целях существования империи. Славянская османская империя требовала не только другой имперской столицы, но и другого пространства. Она требовала от империи измениться и преобразиться. Но оказалось, что османская империя не может выйти из столицы, поскольку столица, именно метрополия, есть не только то, ради чего империя существует, но то, что возникает не случайно. Перенос столицы в Белград означал бы возникновение новой метрополии, новой империи и завоевание Европы. Но империей без Истанбула, который в империи не может быть ничем иным как столицей. Столица останавила империю.

[1] Владислав Баяц. Хамам «Балкания»: роман и другие рассказы. Перевод Василия Соколова. Санкт-Петербург: Лимбус Пресс: Издательство К.Тублина. 2017. Страница 95-я.

[2] Здесь же, страницы 95-я и 96-я.

[3] Здесь же, страница 95-я.

[4] Здесь же, страница 96-я.

[5] Здесь же.

Признаки империи: вода

Четверг, Декабрь 21st, 2017

Vladislav Baiats. Hamam BalkaniaУ империи особые отношения с водой. Независимо от того, морская это империя или континентальная, поскольку речь не о морях и реках, не о внешнем, материальном выражении отношений, которые складываются между человеком и водой — не о мостах, водопроводах, оросительных системах, колодцах, а об отношении империи со стихией. Выражением этих отношений служит то, что Коджа Мимар Синан-ага, великий османский архитектор, и Хаджи Мехмед-паша Соколович Высокий, великий визирь, именовали бы сегодня «подходами». «Самое важное крылось в подходе». «Надо изучать именно подходы». [1] Синан, воздвигший за свою жизнь несколько сотен архитектурных сооружений, построил и несколько десятков сооружений связанных непосредственно с водой — сорок одну баню, восемь мостов и шесть акведуков, [2] не считая того, что и все остальные сооружения, построенные им, так или иначе используют воду. Однако теми сооружениями, при строительстве которых наиболее полно находят себя отношения империи к воде, являются мосты. Империй не бывает ни без акведуков, то есть водопроводных систем, ни без бань, ни, конечно, без мостов, но именно мосты заставляют строителей обратиться к подходам. Построив мост в Узункопру, — сегодня это город Свиленград в Болгарии, [3] — Синан пришёл к выводу, что «мост был выстроен не только из камня с помощью лесов и связующих растворов, но и из воды. Причём не из любой, но из той именно, которую следовало преодолеть». [4] Вода эта — не река, через которую был построен мост. Империя, как и строители, не может решить отношения с водой раз и навсегда, но должна решать её каждый раз по новому, поскольку вода везде разная, условия строительства везде разные, или, другими словами, «ни одна постройка чего угодно из одного и того же материала не бывает одинаковой. Каждый раз всё создаётся снова и впервые». [5] Строитель, поэтому, «строит мост сначала для неё» — для воды, — «а уж потом для людей». [6] Империя тоже живёт сначала для воды, а потом уже для людей: Синан испытывает необыкновенное чувство от того, что дело, которому он служит, переживёт его. «И будет жить вечно»; [7] великий визирь убеждается, что его вера в кого-то — «не просто прихотливое использование своей власти, а практичное и хорошее дело, предназначенное для всех». Султан желал бы «гордиться своими (чаще всего молодыми) избранниками» и желание его сбывалось. [8] Вода, однако, является тайной: «не стоит рассказывать всё про воду», иначе рассказчика «могут неправильно понять». [9] Так повелось видеть причину успехов Синана в лучшем случае в его таланте, хотя «самое важное крылось в подходе к тому, что он делал». [10] Крылось в воде. Вода была его тайной. У империи водяная сущность.

[1] Владислав Баяц. Хамам «Балкания»: роман и другие рассказы. Перевод Василия Соколова. Санкт-Петербург: Лимбус Пресс: Издательство К.Тублина. 2017. Страница 91-я.

[2] Здесь же, страница 306-я.

[3] Примечание * — Здесь же, страница 89-я.

[4] Здесь же, страница 91-я.

[5] Здесь же, страница 90-я.

[6] Здесь же, страница 91-я.

[7] Здесь же, страница 90-я.

[8] Здесь же, страница 89-я.

[9] Здесь же, страница 91-я.

[10] Здесь же.

Центростремительная сила

Понедельник, Декабрь 18th, 2017

Vladimir Shkerin. Ot tainogo obchestvaС.Д.Нечаев умел проникать в сердцевину событий. Пусть он не попал в центр декабристского заговора, но прикоснулся к ведущим его деятелям. Один из уральских корреспондентов в письме к нему отметил эту, возможно, главную черту С.Д.Нечаева, которая выявилась и во время его работы на Урале: «не будучи извещён о вашем здравии, я чрезвычайно боялся расстройства оного и самой опасности жизни, сопряжённой с посещением таких удалённых и уединённых мест, кучами блуждающих суеверов населённых, каковые Ваше Высокоблагородие в обязанность себе обозреть вменяете». [1] Корреспондент преувеличил опасность, но верно указал на стремление С.Д.Нечаева находиться как можно ближе к центру исследуемого явлени. Отсюда проистекал риск и не столько стать жертвой «воспалённых фанатизмом суеверия таватуйцев», [2] сколько подвергнуть опасности своё имя. Так его подозревали не в исследовании, а в участии в декабристском заговоре. Впрочем, от этого подозрения он не стремился особенно избавиться, поскольку оно немало способствовало его успехам. Однажды он оказывается участником собрания «литераторов, поэтов, учёных и отличных любителей словесности», решивших отпраздновать «благополучное окончание» Николаем Гречем «Грамматики». «Никогда не видывано прежде подобных явлений, чтобы столько умных людей, собравшись вместе и согрев головы вином, не говорили, по крайней мере, двусмысленно о правительстве и не критиковали мер оного». [3] «Политическую идиллию» «подпортил» некий автор довольно двусмысленных куплетов, подхваченных всеми участниками собрания, — А.С.Пушкин с восторгом повторял строчки из них, — имя которого стало известно только в конце века — С.Д.Нечаев. [4] Разумеется, С.Д.Нечаев не находился в центре событий всё время. Ф.В.Булгарин, хорошо различил два состояния, в которых мог пребывать С.Д.Нечаев, обычное и исследовательское. В обычной жизни С.Д.Нечаев «человек смирный и, как слышно, добрый. Он пишет плохие стихи и плохую прозу». «Он человек достаточный и живёт хорошо». «О нравственности Нечаева отзываются весьма хорошо все знающие его. Говорят так же, что он весьма скромен и характера миролюбивого. Никто не слыхал из его приближённых, чтобы он дурно относился о правительстве». [5] Правительство согласилось с этой характеристикой, произведя С.Д.Нечаева в коллежские советники, а это «то же, что в армии полковник». [6] Но как только С.Д.Нечаев снова оказался в центре заговора, составившегося на этот раз для издания политической газеты, как Ф.В.Булгарин немедленно меняет своё мнение о нём, припоминая ему декабристов. [7] Ф.В.Булгарин, конечно, ревниво относился ко всем издательским проектам, могущим составить соперничество его изданиям, но при этом нельзя не видеть, что характеристики, которые он даёт С.Д.нечаеву относятся к разным родам жизни — обычной и заговорщической. В жизни С.Д.Нечаев был ясен и на виду. В заговорах — тёмен и в самой их середине.

[1] Феоктист Улегов, цитата. — Владимир Шкерин. От тайного общества до Святейшего Синода: декабрист С.Д.Нечаев. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета. 2005. Страница 253-я.

[2] Он же. — Здесь же.

[3] М.Я. фон-Фок, цитата. — Здесь же, страницы 263-я и 264-я.

[4] Владимир Шкерин… — Здесь же, страница 265-я.

[5] Ф.В.Булгарин, цитата. — Здесь же, страницы 2251-я и 252-я.

[6] Владимир Шкерин… — Здесь же, страница 252-я.

[7] Ф.В.Булгарин, цитата. — Здесь же, страница 261-я.

К средствам просвещённого человеколюбия

Воскресенье, Декабрь 17th, 2017

Vladimir Shkerin. Ot tainogo obchestvaСреди прочих мер, которые необходимо принять «в отношении к расколам, усилившимся в Пермской губернии», [1] С.Д.Нечаев предлагал «уделить особое внимание институту миссионерства», [2] ссылаясь на опыт «чужих краёв», где «есть училища, образующие духовенство для миссий у нехристианских народов». [3] Деятельность этих миссий, как известно, была успешной, но почти исключительно среди народов, не достигших стадии развития, которую мы называем цивилизацией. На стороне христианской проповеди находилось не только Слово, но всё Дело цивилизации — наука, ремесло и торговля. Там, однако, где проповедь сталкивалась с развитыми культурами и государствами, она останавливалась. «У нас же долженствует приготовлять столь же искусных и ревностных людей для обращения несогласных с нами соотечественников». [4] Значит, у нас проповедь предполагается вести среди людей, которые находятся на одном уровне цивилизованности, что и миссионеры, а то и выше, среди ровно таких же христиан как эти миссионеры, а то и более ревностных, и владеющих Словом не чуть не хуже миссионеров. Тот, кто осмелился бы приблизиться с такой проповедью к екатеринбургским купцам-раскольникам, думается, вскоре сам бы ушёл в раскол. Да не зря же С.Д.Нечаев предлагает вести её среди тех, кто «находится в тюремном заключении, в больнице и т.п.», [5] вообще, в затруднительном жизненном положении. Человек, который далёк от этого положения, при прочих условиях общего цивилизационного равенства и личного развития, будет далёк и от миссионерской проповеди. Да и кто будет осваивать Сибирь, если не ссылать? Чтобы сделать проповедь успешной, необходимо поставить тех, среди которых её предполагается вести, в неравное, униженное или даже невыносимое положение. В отношении екатеринбуржцев провести эти меры было бы более чем сложно, но, тем не менее, попытки такие делались и проводилась даже долговременная политика. С.Д.Нечаев тоже видел, что без того, чтобы изменить положение раскольников в худшую сторону, надеяться на их возвращение в лоно греко-русской церкви, не приходится. Меры, им предлагавшиеся, находятся на первый взгляд в пределах «просвещённого человеколюбия», [6] но имеют целью разрушить самую сердцевину того положения, в котором находится каждый екатеринбуржец и екатеринбургское общество в целом. Он предлагал, во-первых, «по выборам городских кандидатов полезнее по сей конец утверждать принадлежащих предположительно к православию или по крайней мере, к единоверческому сословию»; [7] во-вторых, «по волостям совершенно запретить выбор в начальники принадлежащих к какой-либо секте, исключая случаи существенной необходимости»; [8] в-третьих, «самый выбор старшин раскольничьих нужно подчинить распоряжению и утверждению» властей. [9] Император не удовлетворился этими предложениями и прямо «запретил назначать старообрядцев на руководящие заводские должности». [10] Вот теперь, имея такое преимущество, с екатеринбуржцами можно говорить. Не о бусах, конечно. Но хотя бы о чём-нибудь.

[1] Владимир Шкерин. От тайного общества до Святейшего Синода: декабрист С.Д.Нечаев. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета. 2005. Страница 243-я.

[2] Здесь же, страница 249-я.

[3] Здесь же.

[4] С.Д.Нечаев, цитата. — Здесь же.

[5] Он же, цитата. — Здесь же, страница 248-я.

[6] Он же, цитата. — Здесь же, страница 244-я.

[7] Он же, цитата. — Здесь же, страница 245-я.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же.

[10] Здесь же.