Archive for Ноябрь, 2017

Победители получают словарь неологизмов

Среда, Ноябрь 15th, 2017

Anna Komnin. AleksiadaАлексей, «взяв в свои руки управление Ромейским государством», «сразу же окунулся в гущу дел и начал, как бы сказать, с самой сути. С восходом солнца явился он во дворец и, не отряхнув ещё пыль сражения, не дав отдыха своему телу, сразу же с головой ушёл в заботы о воинах». Воины, «рассеявшись по Византию, устраивали беспорядки и буйствовали. Он искал средства, чтобы, не вызывая возмущения, ликвидировать беспорядок и на будущее обеспечить безопасность всем гражданам. Боясь дерзости воинов, он особенно опасался, как бы войско, составленное из разноплеменных отрядов, не замыслило против него зло». [1] Хотя Анна не называет тех мер, которые принял Алексей в отношении своих воинов, но судя по тому, что он сделал для высших своих сторонников, не приходится сомневаться в том, что сделал Алексей для воинов — он дал им новый язык. Язык не был следствием произвола, но необходимости. «Севастократор» — первое слово, которое Алексей изобрёл. Высшим титулом в империи после императора был титул Кесаря. Он был обещан одному из важнейших сторонников Алексея. В этом случае, однако, без высшего титула оставался брат Алексея. Тогда Алексей придумал новое слово и сделал «севастократора» вторым человеком в империи. При этом он «понизил сан Кесаря и отвёл ему в славословиях третье место после Императора». [2] Сторонников у Алексея было значительно больше, чем два, и с каждым днём по мере укрепления его власти их становилось всё больше и больше. Алексею пришлось стать словотворцем. Анна называет титулы, которые «изобрёл» «отец»: «одни наименования он составлял из разных слов, как об этом уже говорилось выше, другие использовал в ином значении». Так «эпитетом «севасты» издревле назывались Императоры, и это слово применялось только в отношении Императора, Алексей же впервые дал этому титулу более широкое применение». [3] Алексей достоин восхищения, пишет Анна, поскольку он, «как некий учёный и зодчий, изобрёл в Империи новые титулы и новые наименования», [4] доказав, таким образом, что среди наук, составляющих высшую науку властвования, лингвистика занимает первое место: «если знатоки словесных искусств изобретали подобные наименования для ясности выражения, то знаток искусства управлять государством Алексей», делал это «для блага государства». [5] Изобретение новых слов касалось не только высшей власти. Оно распространилось очень широко, и надо думать, достигло и простых воинов. Новые слова не оставались одними словами, они влекли за собой перестройку жизни. Не зря противники Алексея обвиняют его в «изменении прежних государственных обычаев». [6] Новые слова влекли за собой новых людей, а люди, связанные со старыми словами, уходили. Когда старые слова вышли из употребления, «старая знать утратила своё значение в византийской иерархии». [7] Она вышла из употребления вместе со своим словарём.

[1] Анна Комнина. Алексиада. Перевод Я.Н.Любарского. Санкт-Петербург: Алетейя. Издание 3-е, исправленное и дополненное. Страницы 67-я и 68-я.

[2] Здесь же, страница 72-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Зонара, цитата. — Я.Н.Любарский. Примечание 318. — Здесь же, страница 438-я.

[7] Я.Н.Любарский. Примечание 318. — Здесь же, страница 439-я.

Пространство освобождает

Вторник, Ноябрь 14th, 2017

Vladimir Shkerin. Ot tainogo obchestvaНедостаток это или достоинство, но главное в характере народа — пространство, непосредственно данное пространство или его отголосок в характере. С.Д.Нечаев отмечает «неудобность местного положения», именно Урала,, «для строгого наблюдения со стороны полиции: пространство, населённость, дремучие леса, непроходимые горы — всё препятствует бдительнейшим ея мерам». [1] Пространство, как показывает история, можно исправить, но пока оно исправляется, возникает народ с характером, соответствующим этим пространствам, и такой, который сохраняется даже тогда, когда леса уже не будут дремучими, а горы непроходимыми. Потом можно исправить и характер, но история уже произойдёт. Пространство повышает цену человека. Несмотря на тяжкий труд в заводах и происходившие катастрофы, — например, гибель в течение года от голода и холода 800 из 1000 рекрутов, прибывших из Пензенской губернии «в Богословский казённый горный округ, объединявший самые северные металлургические заводы», [2] — С.Д.Нечаев отмечает, что руководители уральских заводов постоянно выгораживают своих работников. Вряд ли пространство проявляется в цене человека само по себе, но оно присутствует. О нём помнят все — и правительство, и губерния, и заводское начальство, и сами работники. Меры, которые принимаются в виду пространства, возникают не как прямо экономические, а как будто религиозные, но меняют они в конце концов положение работников. И человека вообще. Правительство оказывает «общие и частые снисхождения», губернатор «по секрету» даёт «предписания о защите их от притязаний духовенства, которые не всегда бывают справедливы», [3] “заводские имения, где наиболее находится раскольников, заведываются полицией», [4] но заводское начальство «в дела раскольников не мешается» [5] полиция, видимо, тоже, и, что, кажется, более всего удивляет С.Д.Нечаева, в дела раскольников не мешается и церковь. Может показаться, что это обстоятельство связано с составом уральского населения, пятая часть которого по официальной статистике пребывала в расколе, а по мнению С.Д.Нечаева наоборот, только «одну пятую часть жителей можно почитать православными». [6] Но состав населения возник из пространства. А за ним пространства ещё большие. От этих соседних пространств исходит сила, которую С.Д.Нечаев, находящийся в контексте своего исследования о расколе, понимает, конечно, не как пространственную, а как религиозную. Одну из причин, сложившегося на Урале положения дел он видит в «соседстве Тобольской губернии», «куда высылаются на поселение распространители разных вредных толков», и вообще в соседстве Сибири, в сторону которой проходят арестанты, «ежегодно более 15 тыс.», [7] а обратно идут беглые. Движение их каждый день свидетельствовало о том, что есть пространство ещё большее, чем Урал. И есть на что опереться их свободе, которой С.Д.Нечаев на каждом шагу находит удивительные примеры. Даже «обитатели староверческих скитов» «пользовались» «значительной свободой», «свободно переходя из одного монастыря в другой», «оставляя иноческую жизнь» или, напротив, «пошатавшись по свету», [8] снова возвращаются к ней. Пространство рядом.

[1] Владимир Шкерин. От тайного общества до Святейшего Синода: декабрист С.Д.Нечаев. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета. 2005. Страница 231-я.

[2] Здесь же, страница 196-я.

[3] Здесь же, страниц 232-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 231-я.

[6] Здесь же, страница 220-я.

[7] Здесь же, страница 233-я.

[8] Здесь же, страница 234-я.

Ум против тайного общества

Понедельник, Ноябрь 13th, 2017

Vladimir Shkerin. Ot tainogo obchestvaОценивая «нечаевские представления и даже заблуждения», высказанные в «сочинениях» «о старообрядчестве и сектантстве», «с точки зрения соответствия или противоречия установкам Союза благоденствия», [1] можно подумать, что С.Д.Нечаев всё-таки имел прикосновение к тайному обществу как подлинный и искренний его приверженец, а не сторонний исследователь и разрушитель, но эта надежда быстро тает по мере углубления в его труды. Его аналитический ум губителен для всякого замкнутого в себе знания, отношение к фактам, несмотря на то, что это факты общественные, могущие повлиять на положение тех или других лиц, в том числе и на его собственное положение, холодное, словно это явления природы, вера в авторитеты для него не существует, а без неё к тайному обществу не примкнёшь. «Последователи беспоповщины, чураясь священства», «руководствуются в мнениях и богослужении наставниками и наставницами, каковыми назначают произвольно из среды своей тех, кои отличаются или набожностью своею или некоторою начитанностью в старых книгах, а большею частью людей смышлёных, умеющих подчинять своему влиянию прочих из видов ли некоторого прибытка или для удержания за собой общего уважения». Но только «в редких местах они составляют общества». «Не имея никакого прочного основания или общей точки соединения», они «разделяются на многочисленные отрасли, которые с точностию исчислять тем труднее, чем» «мелочнее отличия превратных их понятий». А в мнениях своих они дробятся «до бесконечности», обращаются в «хаос», который «тем труднее разобрать, что нередко последователи некоторых сект» «не знают назвать ту, к которой принадлежат». [2] Между тем, имя каждой секты, дошедшей до предела в своём дроблении, известно — имя ей Я. Каждый сам себе секта. Но я не только не может составить тайного общества, если не брать его в качестве иносказания тайны вообще, но с приложением к нему ума, подобного нечаевскому, продолжит делиться и дальше. Разумеется, речь идёт не о том, что тайных обществ не существует, а о том, что ум С.Д.Нечаева устроен таким образом, что его сложно использовать в тайном обществе, но хорошо им эти общества исследовать и разрушать. Тайна общества, подвергнутая дроблению, выходит на поверхность. Движителем его выступает просвещение, понимаемое, правда, как книжное знание, которое каждый вправе истолковывать по своему. Общество, в котором из-за опаски дробления большая часть членов «совершенно не ведает оснований своей веры», как это свойственно по утверждению С.Д.Нечаева «большей части крестьян греко-российского исповедания», [3] не может быть даже обществом, поскольку «большая часть» этих крестьян «могут почитаться не принадлежащими ни к какой церкви, так что первое, что в вере услышат от кого бы то ни было, принимают с жадностью за истинное». [4] А это значит, что С.Д.Нечаев подвергает сомнению даже авторитет церкви. Нельзя унять такой ум. А тайна только раззадоривает его.

[1] Примечание 1. — Владимир Шкерин. От тайного общества до Святейшего Синода: декабрист С.Д.Нечаев. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета. 2005. Страница 219-я.

[2] С.Д.Нечаев, цитата. — Здесь же, страница 221-я.

[3] Здесь же, страницы 223-я и 224-я.

[4] Здесь же, страница 224-я.

Двойственность на службе Единственного

Воскресенье, Ноябрь 12th, 2017

Vladislav Baiats. Hamam BalkaniaДвойственность служит «Единственному (империи)». Во всяком случае «всё было подчинено Единственному». [1] Но двойственность может исполнить службу, если единственное тоже двойственно, — и оно в самом деле двойственно, поскольку распадается на событийную и бытийную части, — а так же, если сама двойственность обладает единством. Двойственны сербы, перешедшие на службу империи. Среди них есть те, кто сохранил свой язык, веру и обычаи, ещё недавно они даже сражались против империи. Они отличались своим «поведением, отвагой и надёжностью», из них составлялись христианские отряды, которые занимали гарнизоны. [2] Они не «чувствуют своей вины», их «наняли в обмен на деньги и привилегии», они остались сербами, но главное, конечно, им дали возможность служить Единственному или, понимая службу в бытийном контексте, заниматься любимым делом. Империя ценила ежедневный героизм этих людей, полагалась на их слово и многое им позволяла. [3] Другие сербы «не делали проблем из своего происхождения, но, перейдя в новую веру, полностью отказались от прежней». «Это были неистовые завоеватели, слепо подчинявшиеся приказам своих хозяев, безумной храбростью и жестокостью пугавшие противника и завоёвывавшие новые территории. Они побеждали наслаждаясь боями». [4] И те и другие были сербами. И тех и других влекло к империи одно и то же. Но разделились сербы и по принадлежности к империи. Вообще, «сербы часто попадали в бессмысленные ситуации взаимного разделения». Они воевали на стороне османов и одновременно на стороне венгров против османов. Тех и других «устраивала разобщённость сербов». [5] Но по другому быть и не могло, поскольку единственное использует именно двойственность. Разделение не бессмысленно. Опасность империя видела в том, что сербы могли сойтись в битве друг против друга, когда их двойственность обратится в своё единство, пусть через самоуничтожение. Империя, упустившая из виду это обстоятельство, подвергалась опасности. Снятая двойственность образовывала «трещину в крепостных стенах непобедимой империи». Не зря «султан и великий визирь опасались только» янычар — «самых преданных и элитных воинов». От янычар «зависела судьба империи. Их отвага и жертвенность были ядром османского общества». Но «их единство было исключительно опасным». В случая недовольства империя усмиряла янычар обещаниями нового похода, которого хватало на то, чтобы «их бешенство, ярость и воинственность обернулись в другую сторону». [6] Но империя давала обещания и неподготовленных, несвоевременных, вообще невыгодных в настоящий момент военных предприятий, которые могли нанести ущерб самой империи. Единство янычар необходимо было раздробить. Способ, к которому прибегнет империя, проистекает из её собственной двойственности — она должна будет погрузить янычар в бытие. В торговлю. То же она делает в отношении своей собственной «силищи», [7] которой мир ничего не может противопоставить, обращаясь к строительству, торговле и просвещению. К своей спасительной двойственности. К бытию.

[1] Владислав Баяц. Хамам «Балкания»: роман и другие рассказы. Перевод Василия Соколова. Санкт-Петербург: Лимбус Пресс: Издательство К.Тублина. 2017. Страница 75-я.

[2] Здесь же, страница 74-я.

[3] Здесь же, страницы 74-я и 75-я.

[4] Здесь же, страница 75-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 76-я.

[7] Здесь же, страница 75-я.

Звук событий, свет бытия

Суббота, Ноябрь 11th, 2017

Vladislav Baiats. Hamam BalkaniaАрмия, подобно империи, на четыре пятых, а то и на ещё большую часть, погружена в бытие. Событие составляет малую часть её жизни: «на каждого воина первой линии приходилось» в ней «по несколько обычных солдат и солдат запаса, ремесленников, торговцев, обозных, призванных заботиться о том, чтобы каждый из воинов надлежащим образом исполнил свои обязанности». [1] Бытийная часть армии видна тем, кто находится внутри. «Со стороны всё выглядело иначе: приметны были выдающиеся бойцы, в то время как вся армада, обеспечивавшая победоносное продвижение, оставалась в глубокой тени». [2] Однако «механизм существования всей империи», [3] а значит, и армии, состоит не только в том, что «бойцы первых рядов» рискуют, а «в случае триумфа» принимают «на себя «бремя» славы и богатства», [4] но в том, что армия совершает ещё невидимую созидательную работу: «мимары до наступления идут впереди войска и строят дороги, мосты, насыпи, валы. После боя» «им придётся чинить повреждённое», приводить в порядок захваченные крепости, чтобы «в тех укреплениях, когда мы двинемся вперёд, можно было оставить наши гарнизоны». [5] Строителям лучше работать в мирное время, но и в военное время армия, как и вся империя продолжает созидать, пусть в тени, которая, однако, не есть световая завеса, а в первую очередь звуковая. Событие тоже есть событие звуковое: «военные действия и состояли в основном из звуков: из ружейных выстрелов, грохота пушек», «стонов, криков, рокота барабанов» и тому подобных, к которым примешивались «естественные звуки природы». [6] Когда звуки стихают, событие исчезает. Ничто не указывает на то, что оно было. Отряды строителей и дождь быстро приводят всё в порядок. Строители «действовали абсолютно надёжно», но кроме того, «все они были христианами», [7] а это значит, что, когда имперское событие стихает, оно не только исчезает без следа, но обнаруживает бытие с ним никак не связанное. Империя обнаруживает двойственность. В ней, впрочем, находятся люди, которые понимают двойственность как проблему и решают её. Среди них великий визирь и серб по происхождению Хаджи Мехмед-паша Соколович Высокий и великий османский архитектор, по происхождению грек, Коджа Мимар Синан-ага. Последние решали проблему двойственности империи как свою личную. Мехмед-паша, едва османский флот потерпел поражение при Лепанто, приступает к строительству нового. Строительство и не останавливалось. Через год, если бы кто-нибудь заглянул за событийную завесу, он мог бы увидеть новый османский флот с новыми кораблями, новыми экипажами и новыми — глобальными — задачами. Строительство шло, конечно, с «большим шумом, намеренно устроенным», чтобы «мотивировать деморализованные массы внутри страны». [8] Синан строит города. Через некоторое время события и бытие, звук и свет, начнут соответствовать друг другу. Между ними образуется связь и единство. Но это уже не будет империя.

[1] Владислав Баяц. Хамам «Балкания»: роман и другие рассказы. Перевод Василия Соколова. Санкт-Петербург: Лимбус Пресс: Издательство К.Тублина. 2017. Страница 64-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 67-я.

[6] Здесь же, страница 73-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 70-я.

Будь счастлив, бог!

Пятница, Ноябрь 10th, 2017

Skazki i predaniia nganasanСирота-бог нашёл отца, а с ним счастье для всех. Для людей счастье и несчастье означают иметь и не иметь. Когда одна «простая женщина, чуть шаманка» [1] добыла у богов оленью шерсть, то эта шерсть стала «первым счастьем» для людей, рыбья чешуя — вторым, а собачья шерсть — третьим. «Оленья шерсть — это значит, что только что родился олень». «Это будет счастье для северных людей. Это будет счастье для тех, кто на оленьих ногах будет ездить». Чешуя — «это как бы дали ей рыбу, чтобы её ели люди. Собачья шерсть — это как бы она унесла людям собаку; собаки тоже нужны нашим людям. От этого много собак, оленей, рыбы родилось». [2] К сожалению, когда шаманка переходила красно-белую реку, то зацепила паркой красной и белой краски, которая оказалась несчастьями: «не только счастье унесла, но и несчастья» Красная краска — «кровь значит, что человек будет умирать от крови, от убийства; белое — это то, что человек будет умирать от отравления спиртом. Значит, боги её обманули, вместе со счастьем дали и несчастье». [3] Но если бы человек только имел, ничего не теряя, он не мог знать своего счастья. Боги обменяли счастье на бессмертие, которым человек, видимо, ещё обладал. Счастье и несчастье шамана, а шаман — это «не настоящий человек, а вроде как рождённый от богов», [4] состоит в том, чтобы знать и не знать. Где бог — знание шамана. Бог говорит шаманке: «Сейчас я спрячусь. Если ты угадаешь, где я, то заработаешь одно счастье». [5] Три раза прячется бог — три раза угадывает шаманка — три счастья получает. Знающий ли шаман или нет можно узнать по тому, стали ли его «бедные люди» «настоящими людьми». Если «стали люди жить, как мы сейчас живём», то, значит, шаман счастливый. И его счастье «доказывает», кроме прочего, «что где-то есть боги». [6] Счастье богов заключается в игре — несчастные боги не играют. Боги играют с людьми, делая их то богатыми и счастливыми, то бедными и несчастными; боги играют с шаманами, то скрываясь от них, то показываясь им; боги играют друг с другом. Но игра богов возможно только тогда, когда они себя ограничивают. Боги всё знают, всё видят, всё могут — а так играть нельзя. Игра возможна, если кто-то не знает, не видит и не может. Сирота-бог находит себе отца, чтобы отец ограничил его и позволил играть. Отец знает о проделках сына, но как будто не видит их. Но грозит ему. Когда отец и его братья нарушают условия игры, сестра Сироты-бога, напоминает им, что и они ограничены: «Кроме вас ещё боги есть!» [7] Если они узнают. И старшие боги снова обращаются к своему счастью.

[1] У отца счастья. — Мифологические сказки и исторические предания нганасан. Москва: главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1976. Страница 66-я.

[2] Здесь же, страница 68-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 67-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 68-я.

[7] Боги промыслов. — Здесь же, страница 72-я.

Бог находит отца

Четверг, Ноябрь 9th, 2017

Skazki i predaniia nganasanСчастье — когда у бога есть отец. Дёйба-нгуо, когда создавал землю, был один. Отсюда его имя — Сирота-бог. Заселяя землю оленями, рыбами и зверями, он обращался за помощью к другим богам, даже женился на богинях, чтобы дать начало людям, но отца у него не было. Устроив землю и некоторое время пожив со своими потомками, он поселился отдельно, но, всё дальше и дальше отдаляясь от людей, переселился наконец на отдельную, как оказалось впоследствии, лучшую землю. Когда человек в поисках охотничьей добычи, а это значит, счастья, забредает на эту землю, он находит там семью богов, стойбище их, в котором Дёйба-нгуо тоже бог, но только сын бога. Как ему удалось найти семью — неизвестно, зато становится ясно, что бог развивается не только в сторону земли и человека, но в сторону неба и богов. Лучшая земля, в которой теперь живёт Дёйба-нгуо, находится на возвышении, поскольку с неё, в сторону худшей земли людей, текут реки, но, правда, земля людей и земля богов всё ещё составляют одно целое. Но бог постепенно возвышается над землёй, которую создал. Отличие лучшей земли от худшей заключается в том, что на лучшей земле есть счастье. Или, во всяком случае, на ней есть объяснение тому, что на земле людей счастья нет. Дёйба-нгуо не смог дать людям счастье. Или, может быть, он его дал, но люди не поняли, что это счастье. Тогда, видимо, Дёйба-нгуо нашёл себе отца, чтобы дать людям счастье или дать им хотя бы понятие о счастье. Отец и его братья были богами промыслов. Они перегородили реки и леса и, может быть, даже сам воздух. «Они держат все промыслы на земле». «Все промыслы находятся за тремя земли насторожками». [1] Дёйба-нгуо всё время бунтует против отца и его братьев: «Если мы эти насторожки пошевелим, у нас и у людей на поганой земле много промысла будет, много еды будет. Сейчас мы такую насторожку сломаем, отца насторожку сломаем. Никак он сам нам и людям не хочет дать промысла». «Оу! Из этой сломанной заструги река вытекла». «И потом в большую реку попала». Теперь «рыбу в реке видно». [2] Кажется, что теперь счастье будет и у людей. Но боги спохватываются, заструги восстанавливают, рыбу вылавливают, упуская лишь несколько мелких рыбёшек. Иногда, когда боги пьют вино, они не сразу замечают, что их насторожки разрушены, и тогда на земле людей наступает благоденствие. Но боги трезвеют, криком созывают убежавших оленей, и снова запирают их на своей земле. Отец не наказывает Дёйба-нгуои как будто потому, что тот один у отца сын, хотя и «совершенный вор», [3] но на деле потому, что отец — не отец, а сын — Сирота-бог сам придумал себе отца. А людям — счастье. И несчастье — для понятия.

[1] Боги промыслов. — Мифологические сказки и исторические предания нганасан. Москва: главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1976. Страница 71-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 73-я.

Ромб в квадрате

Среда, Ноябрь 8th, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavianРусские вышивальщицы использовали три ряда образов — реалистические, магические и символические. Помимо того, что каждый из этих рядов самостоятельно развивался и имел собственную историю, образы каждого ряда взаимодействовали с образами другого ряда, вплоть до того, что одни подменяли собой другие, вытесняли их на окраины вышивки или заслоняли собой, делали их едва узнаваемыми. На подоле рубахи из Тотемского уезда Вологодской губернии [1] «вышит целый ряд изб, внутри которых вышиты рожающие женщины». «По сторонам каждой роженицы под решётчатыми окнами стоят две женщины. Между избами изображено нечто вроде крытых дворов с петухами. Всё это выглядит очень жизненно и естественно. Но если внимательно вглядеться в вышивку, то над рядом изб и дворов с их обитателями можно увидеть ещё один ряд: в пространстве между крышами изб мы видим» магические знаки, указывающие на рожениц. «Два разных ряда изображений — натуралистический и магический» не только «помогает нам осмыслить поздний этап представлений» [2] о неких сверхъестественных покровительницах матерей, но и то обстоятельство, что магический реализм был знаком русским крестьянам не только как состояние ума, но и как художественное явление. Два ряда образов заслоняют собой ряд образов, отсылающих к обобщённым понятиям, таким как небо — а это квадрат избы, показанной в разрезе, и ромб, который проявляется на Тотемской вышивке только отчасти, но его часть можно увидеть в двускатной крыше и, конечно, в магических знаках. Вышивки на свадебных полотенцах из села Ботихи «бывшей Вологодской губернии» [3] говорят о символическом ряде образов более открыто. Пространством, укрывающих рожениц, а одним из основных элементов их образа является ромб, служит здесь «изображения церквей», взятых «как бы в разрезе», «прозрачных домиков», [4] а это квадраты. Кажется, что «разгадку композиции» с роженицами «в церкви следует искать в тех источниках, которые рассказывают нам о слиянии языческого с христианским». [5] Но это только часть разгадки, поскольку указывает на взаимодействие только двух рядов образов — магического и натуралистического. Для вышивок из Ботихи языческие символы следует отнести к натуралистическому, а христианские к сверхъестественному. Но существуют и вышивки, на которых на месте рожениц «вышиты двуглавые орлы. Это прочно закрепляет за гербовыми орлами значение последнего, наиболее позднего звена эволюции образа» рожениц «в вышивке». [6] Но это не так. Орлы наследуют не роженицам, а вытесненным теми ромбам, которые есть земля. Земля укрыта церквями, которые наследуют квадратам, которые есть небо. Символы рожениц разлетаются по всей вышивке — они оказываются «в небесном ярусе», «с большими ветвистыми рогами», ещё выше «с птицами в руках», в церкви и вне церкви. [7] Очевидно, что «язычество никуда не делось», [8] оно здесь, вокруг, но место его теперь занято государством. Земля под небом — реализм магический.

[1] Рисунок 127. — Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 517-я.

[2] Здесь же.

[3] Рисунки 127 и 128. — Здесь же, страницы 518-я и 519-я.

[4] Здесь же, страница 518-я.

[5] Здесь же, страница 519-я.

[6] Здесь же, страница 520-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 521-я.

От палеолита до двуглавого орла

Вторник, Ноябрь 7th, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavianТо ли из-за стремления вышивальщиц скрыть с помощью «множества дополнительных деталей» и «предельной стилизации и упрощения образа», то ли вследствие забвения, но один из самых важных элементов русских вышивок — «»архаичный образ» «рожающей женщины» с стоящими подле оленями или всадниками [1] — стал обретать черты «женщины-дерева», [2] а иногда и вовсе какой-то «неясной замысловатой фигуры», [3] вплоть до «превращения её в подобие скифской змееногой богини». [4] “Забвение» же привело к тому, что этот элемент вышивки «стали заменять изображением царского» «двуглавого орла». [5] Есть немало свидетельств тому, как «московский орёл заменил собой собою более древний образ» [6] на вышивках, но образ этот не вполне ясен. Из сказанного как будто следует, что двуглавый орёл заменил собой образ «рожающей женщины или лосихи», включая, стоящих подле них оленей или всадников. Но этот образ и сам возник в результате развития и забвения образа, который значительно старше его. «Количество вариантов «женщины-дерева» «необычайно велико», [7] часто это цветущее дерево, окружённое многими деталями, но их объединяет несколько элементов, из которых скорее всего они и развились: фигура «женщины-дерева» вписана в квадрат, в ней обязательно присутствует серединный стержень, чрево женщины изображается в виде ромба, стороны которого продолжаются, образуя или четыре линии, если прообразом служила женщина, или даже шесть, если прообразом была женщина-лосиха. [8] На русских украшениях десятого-тринадцатого веков встречается эта трёхчастная «композиция с конями или оленями, но не с женщиной в центре, а с каким-то ромбическим знаком на стержне». [9] Содержание образа «женщины-дерева» подтверждается неолитическими петроглифами, найденными на Кольском полуострове, на которых изображены роженицы, окруженные оленями, а «женская фигура» может быть изображена «слитно с четвероногим туловищем лосихи». [10] Но петроглифы, выполненные в виде реалистических фигур, это  знаковая система, предназначенная для сообщений о предметном мире, нежели та, к которой принадлежит ромб, приспособленная для передачи обобщённых или даже отвлечённых понятий. Однако соединение двух этих систем не отменяет значение каждой из них. «Женщина-дерево» может быть прочитана не только в «натуралистическом» ключе, но и абстрактном. Ромб — символ, возникший в эпоху палеолита означает землю. Ромб, разделённый на четыре равные части, — пространство, ориентированное по сторонам света. Квадрат — небо. Смысл, возникающей от соединения квадрата и ромба, можно понять благодаря вышивкам, на которых «огромный столбообразный идол, изображающий женщину», сокрыт в тереме с разомкнутой двускатной крышей. Стены и крыша терема образуют небесный свод. «Пространство внутри небесного свода заполнено» «звёздами, крестиками», всадниками, «в некоторых случаях и птицами» [11] и обязательно ромбиками. Ромб в квадрате, да ещё и с осью мира, — это вселенная. И, может быть, империя. В третьей из указанных здесь знаковых систем на неё указывает двуглавый орёл.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 502-я.

[2] Здесь же, страница 508-я.

[3] Здесь же, страница 506-я.

[4] Здесь же, страница 507-я.

[5] Здесь же, страница 508-я.

[6] Л.А.Динцес, указание. — Здесь же.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же, страница 497-я.

[10] Здесь же, страница 501-я.

[11] Здесь же, страница 516-я.

Читатель в своём опыте

Понедельник, Ноябрь 6th, 2017

Walter Benjamin. Maski vremeniЧитатель Бодлера — заговорщик. «Бодлер хотел быть понятым»: он посвящает книгу тем, кто на него похож»: «Читатель-лжец, мой брат и мой двойник». [1] Можно было бы сказать, что он хотел быть понятым только таким читателем, но в этом нет необходимости: только такой читатель и может его понять. На «непосредственный успех у публики» [2] он рассчитывать не мог». К тому времени, когда он создал «Цветы зла», публика закрылась. Читатель поэзии понял, что чтение поэзии опасно. «Лирик перестал считаться поэтом как таковым. Он уже более не «певец», а специалист: «он вошёл в рамки одного из жанров». «Специализация наглядно представлена Верленом». «Публика стала менее открытой», она перестала доверять не только современной поэзии, но «и для лирической поэзии, доставшейся ей от прежних времён». [3] Опасность поэзии должны были понимать и поэты. Своим долгом они должны были считать отгонять от поэзии несмышлёных и неопытных, во всяком случае «Рембо уже был эзотериком» «по обязанности» «не допускавшим публику к своим творениям». [4] Гений Шарля Бодлера проявился в том, что пробился через заговор молчания читателей, — заговор заговорщиков, — пусть только читателей следующей эпохи, и вывел их на чистую воду, но этот успех был куплен задорого: «массовый успех лирической поэзии после Бодлера более не отмечался». [5] Инструменты, которыми пользовалась поэты, оказались слишком грубыми. Читатель, если смотреть из времени Вальтера Беньямина, окончательно замкнулся в своём опыте, хотя «лирика» «в исключительных случаях сохраняет ещё контакт с непосредственным читательским опытом». [6] После поэзии «философия предприняла ряд попыток овладеть «подлинным» опытом, в противоположность опыту, складывающемуся в нормированном, лишённом природного начала существовании цивилизационных масс», [7] но, казалось, что  эта попытка обречена: «усилия» философии «опирались на литературу, а лучше на природу, а ещё лучше на мифологическую эпоху» [8] и в конце концов на биологию. Философия обратилась к вторичным проявлениям опыта и неизбежно должна была «рассмотреть» «структуру памяти в качестве решающего момента в философском анализе опыта». [9] Философию ждал успех на этом пути. Предупреждения о том, что «воспоминание — деструктивно», [10] зазвучали, но слишком поздно. Читатели вывели на поверхность не с помощью его чувств, а с помощью структур его памяти. Читатель думал, что использование структур памяти исключительно, что только поэт, а то и философ, могут действовать в этих структурах, но результат, которого достигла философия, превзошёл всё, чего добивалась когда-либо поэзия. Но власть, которую обрела философия над человеком, не над некоторыми, а над миллионами, заставляя их по её указке отдавать всё, даже свои жизни, свидетельствует о том, что в опыте своём все люди философы, поэты и, конечно же, заговорщики.

[1] Шарль Бодлер, цитата. — Вальтер Беньямин. Шарль Бодлер. Поэт в эпоху зрелого капитализма. Перевод Сергея Ромашко. — Вальтер Беньямин. Маски времени: эссе о культуре и литературе. Санкт-Петербург: Symposium. 2004. Страница 172-я.

[2] Здесь же, страница 173-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 174-я.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же.

[10] Теодор Рейк, цитата. — Здесь же, страница 179-я.