Archive for Октябрь, 2017

Время империи закругляется

Понедельник, Октябрь 30th, 2017

Vladislav Baiats. Hamam BalkaniaТело хранит воспоминания, защищая человека от «нового», «перечитывает» «его детство, язык, веру, родителей, братьев и сестёр, монастырскую келью», в которой человек, будущий всесильный визирь империи когда-то жил, будучи послушником, и «запрятывает» «всё это в самые укромные уголки, подготавливая послания на этом языке к временному сну, каким бы долгим тот не был. Именно так воспоминание наверняка могло длиться». [1] Воспоминание не длится, а крутится. Речь о перемене времени. Тело пребывает во времени рода, семьи и даже народа — это время восходов солнца и закатов, время времён года и смены полевых работ, — но вдруг оно впадает в империю, обладающую своим особым временем, и должно это время воспринять. Кажется, что время семьи, рода и народа непреодолимо, раз оно является частью тела. Но время империи обладает преимуществом — оно событийно. Имперские события преодолевают родовое время. Пусть только «с течением времени», но человек, совершающий переход от одного времени к другому, однажды начинает «понимать, почему его новым хозяевам, господам и владельцам — всем вместе — не пришлось слишком долго биться над решением вопроса забвения и незабываемости того, что он и все прочие дети оставили для себя. Скорость последовавших событий и масса новых обязанностей решили этот вопрос». [2] Событие — нечто неподвластное не только воле человека, но даже самому времени, если понимать время как круговорот природных явлений. Событие стоит в стороне от этих явлений, оно не повторяется, а если и повторяется, то в какой-то новой, особенной форме. Событие связано с империей, без которой оно просто не могло бы возникнуть, но при этом представляется свободным и от империи. Человеку, который меняет круговое время рода на время событий, кажется, что событие есть свобода. Но первое же, ещё очень слабое прикосновение к империи показывает ему, что «умение заглядывать далеко вперёд является исключительно важным качество властителя: если бы можно было видеть, или предвидеть, что, сколько и какие возможности возникнут перед человеком» «или государством», «а потом принять решения, которые своими возможностями и целями соответствовали бы потребностям, то станет возможным определять и пути достижения этих целей». [3] Умение, которое «если не разъяснять» его «непосвящённым» «людям», может показаться только «пророчеством». на деле лучше было бы «назвать планированием. Или политикой». [3] Но и эти слова не вполне раскрывают его суть. Речь идёт об умении создавать события. И в любом случае о «желании создавать события, поскольку «тот, кто знает, что случится, знает, как реагировать на случившееся». [4] А лучше всех о событии знает мастер событий. Между тем, тело помнит о времени рода, которое готово прицепиться к времени империи и закруглить его: «на первый взгляд случайное совпадение событий и судеб отдельных людей и целых народов» [5] не случайно.

[1] Владислав Баяц. Хамам «Балкания»: роман и другие рассказы. Перевод Василия Соколова. Санкт-Петербург: Лимбус Пресс: Издательство К.Тублина. 2017. Страница 27-я.

[2] Здесь же, страницы 27-я и 28-я.

[3] Здесь же, страница 44-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 45-я.

Там, за текстом

Воскресенье, Октябрь 29th, 2017

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaТекст — это сообщение, которое длится. Оно длится и тогда, когда создаётся, и тогда, когда принимается, и тогда, когда завершается. Город тоже длится, покуда строится и полнится жителями, и длится после, когда жители покидают его, но его никогда не покидают изменения. Тот, кому предназначено сообщение, не может, конечно, воспринимать его с такой же длительностью: сообщение несоразмерно возможностям получателя — город длится столетиями, а человек десятилетиями — и следовательно, невозможно. Однако длительность восприятия значительно короче длительности содержащегося в тексте сообщения. Для получения сообщения достаточно мгновения. Получатель текста может получить только фрагмент текста, но его почти всегда бывает достаточно, чтобы получить сообщение в целом. Может ли при этом получатель считать, что он верно понимает сообщение? «Могу ли я быть уверен, что в человеческой массе, воспроизводящейся из поколения в поколение, из столетия в столетие, существует неоспоримый консенсус относительно того, что все мы читаем один и тот же текст? Ведь город меняется, и каждое поколение знает его иным». [1] Поколение, если допустить, что оно является получателем сообщения, воспринимает текст так, как никто не делал до него, однако оно почти всегда правильно понимает сообщение, ведь в противном случае оно не смогло бы населить этот город: кажется, что «желание переселиться в данный город или, наоборот, покинуть его» не есть «реакция на город», но только на «конкретные обстоятельства», например, «на желание получить образование». [2] Но из одного частного желания, соответствующего фрагменту текста, вырастает целое — жизнь, соответствующая уже всему тексту. Получатель сообщения, реагируя на текст жизнью, выводит сообщение за пределы текста. «Мы читаем сообщённый нам текст как более или менее завершённое смысловое целое и, прочитав его, можем сказать: податель сего хочет от нас того-то и того-то. И сразу или подумав, реагируем на него». [3] Но когда податель требует нашей жизни, того, что больше суммы наших повседневных реакций, мы хотели бы увидеть то, что находится за текстом. То, что больше суммы его фрагментов. То, на что не жалко обменять нашу жизнь. «Город-текст, как всякий текст», является «средством сообщения о чём-то ином, о какой-то внетекстовой реальности, каковой сам этот город», то есть город-текст, «не является». «Я хочу знать город, а не информацию о городе». [4] Мы хотим знать сообщение, а не то, как устроен текст, техническую часть которого получатель сообщения едва ли замечает подобно тому, как петербургская публика только терпимо относится «к фонарным столбам, электрическим проводам и судостроительным кранам, к телебашне и троице чёрно-белых труб тэц-7». «Разумеется, все их видят и каждое из них по отдельности могут хвалить или ругать, но в эстетическом», то есть сущностном, «суждении о городе в целом их как бы не существует». [5] Существует целое. Однако и эти все отношения укладываются в отношения получателя сообщения и текста.

[1] Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016. Страница 243-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 245-я.

[5] Здесь же, страница 222-я.

Текст, который всегда с тобой

Суббота, Октябрь 28th, 2017

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaГород, конечно, текст. Вопреки тому, что иногда кажется, будто «работа над текстом рано или поздно заканчивается», а «городским переменам, пока город существует нет конца», [1] работа над городом тоже однажды заканчивается. Город, как и всякое прочее человеческое деяние стремится обрести окончательную форм. Или, другими словами, «город должен производить впечатление завершённой художественной формы». [2] Петербургский городской силуэт полвека назад неожиданно приобрёл значение, которое он не имел во всё время существования города. «Почему силуэт, эта проекция зданий на экран неба, приобрёл такую важность?» [3] Да потому, что он достиг совершенства. Далее этот город, по крайней мере в части силуэта, можно уже не писать. Петербургу теперь не нужны жители, но только зрители. Примерам городов, которые производят должное впечатление, пройдя как раз весь круг существования, несть числа, как и тем городам, которые, подобно черновикам были смяты и выброшены в корзину. Город, который живёт, должно сравнивать не с текстом вообще, а с текстом, который ещё создаётся, хотя объём уже созданного может быть велик. Вряд ли «мёртвый город можно счесть текстом с большим правом, нежели живой, ибо из него ушла человеческая энергия — как созидательная, так и разрушительная», [4] поскольку мёртвых городов и мёртвых текстов взятых в их отношении к читателю не существует. Читатель оживляет любой текст. Город точно так же как и текст продолжает существовать после того, как бывает завершён. И создающийся текст, и завершённый, и город полный жителей, и покинутый ими обладают информационной ценностью. И здесь город равен тексту. «Текст информативен, когда я читаю его впервые или после долгого перерыва». [5] Таков город. Достаточно сравнить город, в который мы попадаем впервые или в котором давно не были, с тем городом, который нам хорошо известен. Но если человек никогда не выходил из своего города, то это значит только, что он всю жизнь читает один текст. Такого рода чтение относится в основном к «религиозным практикам», [6] а такой исключительный город должен быть понят как текст священный, который обладает информацией для читателя, сколько бы раз он его не прочел. Город как священный текст снимает проблему «адресанта и адресата», — то есть кто и для кого пишет город, — которая могла бы поставить под вопрос «коммуникационную функцию» города. Но если город текст простой, то есть один из текстов, то, хотя его авторство может быть проблемой, его адресат — нет: текст всегда предназначен читателю, а место читателя всегда свободно. Что касается языка, или «кода», на котором написан город, [7] то несмотря на как будто «бесчисленное множество» городских кодов, его можно понимать. В противном случае нельзя было бы в городе жить. Пусть степень понимания этих кодов разная, но это свойство любого текста. Пиши город — читай город.

[1] Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016. Страница 241-я.

[2] Здесь же, страница 222-я.

[3] Здесь же, страница 219-я.

[4] Здесь же, страница 241-я.

[5] Здесь же, страница 242-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же.

Следствия конспирации

Пятница, Октябрь 27th, 2017

Vladimir Shkerin. Ot tainogo obchestvaУральцы, в большинстве своём имевшие жизненный, а то и родовой опыт полулегального и нелегального существования, не могли, конечно, поверить в то, что путешествие С.Д.Нечаева по их краю не имеет подоплёки. Что это может быть само по себе путешествие, а не именно тайное путешествие. И они были правы. Конспиративные предосторожности С.Д.Нечаева были превзойдены конспиративными ожиданиями тех, среди кого он путешествовал. Ещё дальше уральцев заводил свойственный им мистицизм: «мечтателен здешний народ». [1] И несколько лет спустя они почитали С.Д.Нечаева «не Нечаевым, а кем-то вышним и полномочным». В нём находили «совершенное сходство с портретом великого князя Михаила Павловича», вообще «с кем-то необыкновенным». [2] Некоторые почитали С.Д.Нечаева «генералом, другие министром, иные одним из князей; есть даже такие, кои со всей утвердительностью» почитали его «за самого Государя». И так или иначе ждали возвращения С.Д.Нечаева, видимо, с тем, чтобы тайна его путешествия наконец раскрылась и в самом благоприятном для ожидавших смысле. С.Д.Нечаев, однако, не представлял в этом отношении ничего особенного. Мечтательность происходила из конспирации. Конспиративное сознание позволяло видеть в любом ревизоре самых «высокопоставленных лиц», а когда лицо было самым высокопоставленным, заставляло наделять их свойствами, находящимися не только вне иерархий, но и вообще вне этого мира: «ходит молва, что государь Александр Павлович», посетивший Урал, «не преставился, а живёт скрытно, отращивает бороду, набирает особое войско и скоро прибудет на заводы для истребления никониан». [3] Кажется, что истинная цель путешествия С.Д.Нечаева осталась для большинства уральцев неизвестной, но “суеверие и мечтательность» [4] были только одним следствием особого образа жизни, который они вели. Старообрядцы, старатели, беглые люди всех родов и предприниматели не смогли бы не только сохранить своих убеждений и занятий, но даже самой жизни, если бы отдались на волю только мечтательности. И С.Д.Нечаев получал от своих уральских корреспондентов не только точные и трезвые сообщения о том существовании, которое повёл образ таинственного путешественника, отделившийся от тела московского чиновника, то есть от его тела, но наставления в конспирации, без которых невозможно было никакое сообщение: «прошу впредь письма подобные адресовать не прямо на моё имя по почте», пишут ему, «а чрез моих екатеринбургских приятелей, которые таким же образом и переслать мне могут», иначе «обнаружением моей с вами связи я могу подвергнуться неудовольствию здешних приказчиков и подлежать их притеснениям». [5] Открытая связь невозможна. Прямая поддержка, которую предлагает С.Д.Нечаев корреспонденту, то есть прямое вмешательство в обстоятельства жизни, тоже невозможно, поскольку может возбудить ещё большее «неудовольствие, из зависти недоброжелательной возродиться могущего». [6] Или корреспондент со всеми предосторожностями пишет из Нижнего Тагила, или вот он уже пишет из Флоренции. [7] Что позволено члену Союза благоденствия, не позволено простому уральскому крепостному

[1] Владимир Шкерин. От тайного общества до Святейшего Синода: декабрист С.Д.Нечаев. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета. 2005. Страница 189-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 191-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страницы 192-я и 193-я.

[6] Здесь же, страница 193-я.

[7] Здесь же, страница 181-я.

Путешествие, но не дилетанта

Четверг, Октябрь 26th, 2017

Vladimir Shkerin. Ot tainogo obchestva«Вероятно, С.Д.Нечаев был обеспокоен тем, что его отъезд из Москвы», когда движение декабристов было только что разгромлено, а он как раз числился в декабристском Союзе благоденствия, «похож на бегство». [1] Во всяком случае похож на бегство с разрешения высшего начальства — начальника Главного штаба Его Императорского Величества и московского генерал-губернатора. Разрешить такое противоречие не представлялось возможным, но С.Д.Нечаев прибегнул к тайному путешествию на Урал. Его направили в распоряжение графа А.Г. Строганова, который вёл в Екатеринбурге особое следствие, но с отдельным поручением — он должен был, действуя «без малейшей огласки», исследовать старообрядческие общества. [2] Однако фигура С.Д.Нечаева, утверждавшего, что он занят только «осмотром замечательных мест и заводских учреждений из одного любопытства и для собрания разных статистических сведений», [3] немедленно привлекла к себе внимание пермского губернатора. Письма, получаемые С.Д.Нечаевым, хотя «не по чину было провинциальному губернатору вскрывать письмо из канцелярии московского генерал-губернатора», [4] были немедленно вскрыты. С.Д.Нечаев язвил губернатора: «весьма сожалею, что сей незначущий конверт причинил вам некоторое беспокойство и утвердительнейше прошу вас, милостивый государь, не сомневаться в моей» «полной уверенности, в которой я остаюсь навсегда, что он не мог быть иначе вскрыт, как по одной только нечаянности». [5] Но его путешествие перестало быть тайной для пермской гражданской администрации. Между тем, С.Д.Нечаев слежку, которую установил за ним пермский губернатор, заметил только в Екатеринбурге. [6] И этого довольно для того, чтобы думать, что губернатор к этому времени уже знал о поручении, которое получил С.Д.Нечаев. Для Екатеринбурга значение С.Д.Нечаева стало ясно, как только он встретился с графом А.Г.Строгановым, и с некоторыми чиновниками горного округа. Они, конечно, ничем помочь ему не могли: «веротерпимость предыдущих царствований не способствовала повышению интереса горной администрации к вопросу о конфессиональной принадлежности заводских работников. Горные чиновники могли выполнять роль лишь второстепенных информаторов». [7] Екатеринбургские старообрядцы заметили в С.Д.Нечаеве «какого-то особенного человека», «человека тонкого, проницательного», который «всё смотрит, везде ходит, и даже по кельям — для чего? — не знают», но который, однако, «не сам приехал, а послан». [8] Имя его вскоре стало им известно. Впрочем, С.Д.Нечаеву удалось купить, что было частью поручения ему данного, несколько книг и рукописей, «объясняющих основания их секты», [9] жизнеописания и полемические заметки, некоторые прямо у авторов. Потратив немало двести рублей ассигнациями. Тайное путешествие С.Д.Нечаева не удалось. Общество, в которое он попал, на всех уровнях, быстро и надёжно отсеивало чужаков. Но С.Д.Нечаев не был наивным человеком. Именно такое путешествие ему было нужно — тайное бегство, о котором всем хорошо известно. Урал с его особым устройством подходил для него лучше других краёв.

[1] Владимир Шкерин. От тайного общества до Святейшего Синода: декабрист С.Д.Нечаев. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета. 2005. Страница 153-я.

[2] С.Д.Нечаев. План исследования о возникших в Пермской губернии расколах. — Здесь же, страница 159-я.

[3] Здесь же, страница 160-я.

[4] Владимир Шкерин. — Здесь же, страниц 178-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 175-я.

[7] Здесь же, страница 173-я.

[8] С.Д.Нечаев. — Здесь же, страница 168-я.

Первые войны

Среда, Октябрь 25th, 2017

Skazki i predaniia nganasanОснование войны есть война. То, что называется причиной войны, только один из приёмов войны. — способ поднять свой дух и укротить дух противника. Война есть проявление силы, которая ищет другую силу для того, чтобы осуществиться: «мы, юраки, всегда сильных ищем». [1] Вот причина войны с богом Дёйба-нгуо, в которую вовлеклись нганасаны. Воевать они не хотели. Земля, женщины и олени у них были. Силы, которая хотела бы прийти через них в этот мир, ещё не родилась. Желания жертвовать собой ради народа тоже не было: юракам нужен передовщик в тундре. «Не пойдёшь, нас юраки убьют». — «Ну пусть». «Я не хочу. Пусть воюют, мне дела нет». [1] Тем не менее двое из нганасан отправляются с войском юраков на поиски Дёйба-нгуо. Мать даёт одному из них наставление: «Плохое дело. Надо идти. Юраков ты там бросишь и вместе с Дянгу», то есть Дёйба-нгуо, «держись. Тогда живой будешь. Дянгу всех всё-равно побьёт. Никто его не догонит. Ты объясни, что поможешь ему». [2] Дёйба-нгуо тоже не хочет воевать. У него есть необходимость проявить силу в споре с другими богами, но сила человека ему хорошо известна. Однако сила юраков требует осуществления, а точнее, меры и Дёйба-нгуо осаживает её. Поднял пургу и вместе с двумя нганасанами, которые перешли на его сторону, расправился с юраками: «Только баб оставили. Бабы просят: — Мы не виноваты, потому что бабы». [3] Никто не виноват — у войны нет причины. Дёйба-нгуо призывает ещё юраков и снова одерживает на ними верх. Победил он и их шамана. «Всех так одолел». [4] Трофеев он не брал — у него всегда было только тридцать оленей — ни больше, ни меньше — сколько-то земли, и ничего больше. «Потому что Дёйба-нгуо, что у него своего народа нет. Век один живёт». [5] Чистая, никакими человеческими обстоятельствами, не замутнённая сила. Затем, когда появились причины, например, богатство, воспоминание о том, что война сама себя оправдывает, проявлялось в поединке богатырей: «если все слабые люди будут воевать — это напрасно. Надо нам двоим сражаться. Напрасно зачем людям умирать». И в самом деле, «что в этом худого? Пусть так будет». [6] А когда богатырь побеждает, и он может взять у побеждённых все, что ему угодно, сила, которая пришла через него в мир, заставляет его быть очень сдержанным: «грузовые женские санки осмотрел. В одной санке полно было всякого живота. Из оленей два лучших быка поймал и к этой санке привязал». Затем, правда, «самых лучших четырёх яловых бангаев поймал». [7] И всё. Последний акт последней войны. Юраки больше не возвращались. К ним никто не ходил. Они знают, что у нас есть богатыри. Мы знаем, что у них есть богатыри.

[1] Дянгу. — Мифологические сказки и исторические предания нганасан. Москва: главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1976. Страница 62-я.

[2] Здесь же, страница 63-я.

[3] Здесь же, страница 65-я.

[4] Здесь же, страница 66-я.

[5] Здесь же.

[6] Силач Сангуды. — Здесь же, страница 166-я.

[7] Здесь же.

Первые космические полёты

Вторник, Октябрь 24th, 2017

Skazki i predaniia nganasanКосмические полёты вызваны потребностями земли. Дёйба-нгуо долетел до самого Солнца, чтобы раздобыть немного солнечных лучей. Изначальная земля была ледяная и снежная — для людей важно, чтобы снег иногда таял. Как на самом деле проходил полёт на Солнце неизвестно, поскольку истинное описание заслонено русским влиянием: Дёйба-нгуо отправляется в город, находит железного коня с железными крыльями, бьёт его по голове молотком и говорит: «Сейчас уведи меня к солнца царю. Если на земле должны быть мои дети, то пусть меня не поймают». [1] На Солнце он находит «немного солнечных лучей», возвращается, коня ставит в стойло, но «за эту лошадь русский бог привязал Дёйба-нгуо, наказал его и так он привязанный стоял. И говорят, что до сих пор он привязанный стоит». [2] Во всяком случае на Солнце больше никто не летает. Но дело не в русском боге, а в необходимости: солнечных лучей, которые принёс Дёйба-нгуо, хватает до сих пор. Если иметь в виду земное пространство, то полёт на Солнце был полётом на восток, поскольку Дёйба-нгуо летел в сторону восходящего солнца. Полёт на Луну совершали шаманы, они искали там знания о будущем: «шаман такие вести искал на луне потому, что люди тогда давно совсем бестолковые были, ничего не знали». [3] Первый полёт закончился неудачей. Первый шаман-космонавт не сумел вернуться обратно: «шаман приклеился к луне». [4] Но знание о будущем люди приобрели, а это значит, что были удачные полёты на Луну. В пространстве Земли это был полёт в сторону запада — в сторону заходящей Луны. Полёт в верхние слои атмосферы впервые совершила птичка дямнаку, которая была, видимо, человеком-птицей, хотя отрицала это: «Я не человек, я птичка», — говорила она. [5] И одновременно биомеханическим существом, поскольку у неё были «железные крылья, железный нос и лапки». [6] Она принесла на землю тепло. Шаманы, совершившие полёт на север в Землю Гусей-матери, за пределы атмосферы не выходили, поскольку превратились в обычных гусей, не имеющих никаких дополнительных механических приспособлений. Они принесли на землю изобилие, правда только те из них, которые сумели спастись от людей, ведь они ничем не отличались от гусей. «Там в земле гусей» люди их “съели». [7] Космос не только облагодетельствует землю, но придаёт смысл земному пространству: восток — это свет, запад — это знание, юг — это тепло, а север — это изобилие, но не только — а ещё и связанное с ним неравенство. У одних шаманов люди «голодны были, ничего не ели». У других шаманов «люди не голодают, все густо едят — диких оленей-то добывают, гусей-то добывают, всякую еду-то добывают». [8] У космических шаманов народ-то хорошо живёт.

[1] Миф о Дёйба-нгуо. = Мифологические сказки и исторические предания нганасан. Москва: главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1976. Страница 46-я.

[2] Здесь же, страница 49-я.

[3] Шаман на луне. — Здесь же, страница 61-я.

[4] Здесь же.

[5] Тепло. — Здесь же, страница 57-я.

[6] Здесь же.

[7] Полёт в землю Гусей-матери. — Здесь же, страница 60-я.

[8] Здесь же, страницы 60-я и 61-я.

В ожидании героев

Вторник, Октябрь 17th, 2017

Walter Benjamin. Maski vremeniВидение парижской пустоши — общее видение парижских поэтов. Виктор Гюго рассмотрел на месте Парижа «необъятное поле, в котором сохранились только три монумента погибшего города: церковь Сен-Шапель, Вандомская колонна и Триумфальная арка». [1] Максима дю Кана, «путешествовавшего по далям Востока, странствовавшего по пустыням, песок которых был прахом мертвых, вдруг посетила мысль, что шумящий вокруг него город когда-нибудь погибнет, как погибло множество столиц». [2] Леон Доде, поглядев с церкви Сакре-Кёр на «скопище дворцов, монументов, жилых домов и хибар», тоже почувствовал, что «им уготована катастрофа, или серия катастроф — климатических или социальных». [3] Видения французов подтверждались сторонним наблюдателем: Фридрих фон Раумер, обозревая Париж с колокольни Нотр-Дам, приходит к выводу, что «земля Парижа будет выглядеть, как ныне Фивы или Вавилон». [4] Видение разрушенного Парижа покоилось как будто на очевидных, хорошо осознанных опасностях: «скопления людей угрожающи». «Человек нуждается в работе, это верно, но есть у него и другие потребности», например, в разрушении. [5] Шарль Бодлер нашёл носителя для этого разрушения — городского преступника, — которому приписал «героическую волю, не желающую уступать ни пяди враждебному умонастроению». [6] Несмотря на то, что «иллюзии Бодлера» были в первую очередь выражением тревоги, которая предшествовала грандиозной перестройке Парижа, в ходе которой средневековый город уступил место современному, им «была суждена гораздо более долгая жизнь. Они стали основой поэзии апашей». [7] А это значит, что тревоги поэтов были глубже обычных городских тревог. Они виделся не перестроенный, а на самом деле разрушенный город. И пеняли они не человеку, жаждущему деятельности, а некой безличной разрушительной силе. Поэтому перестройка Парижа не успокоила их. Видение разрушенного, то есть «античного» Парижа, «археологическое представление о катастрофе», [8] отсылает, конечно, к варварам. Но кто эти варвары, поэты не знали, хотя, конечно, пытались дать ответ. Ответ неубедительный. Вальтер Беньямин, который мог поверить видения поэтов историей, и достаточно имел собственных видений, тоже не знал ответа. Ни техническое переустройство, ни городские беспорядки, ни рост преступности, ни даже войны, на которые он мог бы сослаться, как более поздний житель Парижа, не были этим ответом. А тревога не только сохранялась, но неимоверно усилилась в течение его жизни, и касалась теперь не только Парижа, но любого европейского и не только города. На месте каждого из них могла образоваться «парижская пустошь». Да, конечно, разрушение не обойдётся без героя, раз уж «герой — подлинный субъект modernité. Это значит: чтобы жить современностью, требуется героический склад». [9] Но перед той работой, которая предстояла герою, всякий, претендующий на его место, блекнет. Поэты остаются со своими видениями.

[1] Вальтер Беньямин. Шарль Бодлер. Поэт в эпоху зрелого капитализма. Перевод Сергея Ромашко. — Вальтер Беньямин. Маски времени: эссе о культуре и литературе. Санкт-Петербург: Symposium. 2004. Страницы 147-я и 148-я.

[2] Здесь же, страница 150-я.

[3] Здесь же, страница 149-я.

[4] Здесь же, страница 148-я.

[5] Леон Доде, цитата. — Здесь же, страница 149-я.

[6] Здесь же, страница 134-я.

[7] Здесь же, страница 139-я.

[8] Здесь же, страница 151-я.

[9] Здесь же, страница 132-я.

Невидимое к прекрасному

Воскресенье, Октябрь 15th, 2017

Walter Benjamin. Maski vremeni«У Бодлера не было почти ничего, что составляет материальные предпосылки умственного труда: не было у него ни библиотеки, ни квартиры, без которых, как и без многого другого, он вынужден был обходиться в течение всей своей жизни, проходившей одинаково неустроенно как в Париже, так и за его пределами». [1] Обратившись к улице, как к собственному кабинету, он должен был признать, что и для труда на улице материальных предпосылок у него недостаточно: «боясь вконец изорвать свои вещи», он старался не делать «резких движений и не слишком много ходить». [2] Не было у него и достаточных интеллектуальных предпосылок, поскольку у него «как писателя был серьёзный недостаток, о котором он даже и не подозревал: он был невежествен. Что он знал, он знал основательно, но знал он мало. Он не имел понятия об истории, физиологии, археологии, археологии, философии». «Внешний мир занимал его мало; он, возможно, и замечал его, но уж никак его не изучал». [3] Под внешним миро здесь понимается мир науки и искусства. Тем не менее, перед нами Бодлер. И его фигура которого должна быть чем-то объяснена. Сам он считал, что единственной предпосылкой творчества является воля, невидимое героическое усилие, которые становится объектом эстетического наслаждения, когда проявляется как труд, поскольку «зритель наслаждается усилием, он смакует пролитый автором пот». [4]  Зритель любуется трудом, вспоминает о нём, когда смотрит на итоги труда, на произведение искусства, наслаждается процессом создания этого произведения, наблюдая за танцорами или музыкантами, эстетизирует, находит прекрасным труд, в котором произведений искусства не создаётся, как в труде крестьян, рыбаков или ратников. «Бодлер любил изображать» «воинский облик как облик артистический», [5] хотя точнее было бы сказать наоборот, что он изображал артистов как воинов, опираясь на то, что эстетическая ценность войска и войны была феноменом общепризнанным, в то время как труд художника нуждался ещё в эстетическом обосновании. Бодлер и себя видел воином. «Удары судьбы, ему достававшиеся, и сотни идей, которыми он их парировал, Бодлер-поэт воспроизводит в хитрых уловках своей метрики. Постигать работу Бодлера над стихами так, словно он был фехтовальщиком, — значит распутывать её как непрерывную последовательность мельчайших импровизаций. Варианты его стихотворений свидетельствуют о том, что он постоянно над ними трудился и что его волновала каждая мелочь». [6] Беньямин называет способ творческой работы, к которому прибегал Бодлер, «экспедициями», надо думать, военными, не зря же им сопутствовали столкновения, опасности, потери в самом прямом смысле слова, но и неслыханные победы. Отсутствие средств труда, которыми они были достигнуты, списывают на «скрытность» Бодлера. Но это от того, что средство, к которому он прибегал, невидимо.

[1] Вальтер Беньямин. Шарль Бодлер. Поэт в эпоху зрелого капитализма. Перевод Сергея Ромашко. — Вальтер Беньямин. Маски времени: эссе о культуре и литературе. Санкт-Петербург: Symposium. 2004. Страница 129-я.

[2] Здесь же.

[3] Georges Rency, цитата. — Здесь же, страница 128-я.

[4] Шарль Бодлер, цитата. — Здесь же, страница 123-я.

[5] Здесь же, страница 124-я.

[6] Здесь же, страница 127-я.

Борил и Герман, или Славяне-скифы

Суббота, Октябрь 14th, 2017

Anna Komnin. AleksiadaИмператор задумал несправедливость, пишет Анна. Он «намеревался оставить» «наследником престола» своего родственника Синадина, «уроженца Востока», происходившего «из знатного рода, человека красивой внешности, глубокого ума и большой силы». Поступить по справедливости он мог, передав власть сыну Императрицы, «которому эта власть принадлежала как наследство от деда и отца», и вместе с тем он мог бы «обеспечить себе безопасность до конца дней», но он «забылся». [1].На стороне Императрицы оказываются братья Комнины — Исаак и Алексей, на стороне Императора — Борил и Герман. Анна называет их «славянами», [2] «скифами», [3] «варварами» и «рабами» или «варварами-рабами самодержца». [4] Слово варвар указывает только на то, что они не были греками, слово раб — и само по себе и в сочетании с различными определениями является, видимо, техническим термином. Слово «скиф» указывает на происхождение из определённой географической области, славянин — на принадлежность к народу. Борил и Герман, следовательно, были славянами, происходившими из Северного Причерноморья. Они не были болгарами, иначе Анна их так бы и назвала, и не были сербами, поскольку в этом случае она упомянула бы Далмацию. Императрица усыновляет Алексея, Император до самого начала мятежа привечал и Алексея и его брата, «ласково смотрел на них, а иногда удостаивал совместной трапезы», [5] невольно «распаляя огонь» зависти, как пишет Анна, Борила и Германа, которые «недовольно ворчали, таили в себе злобу на братьев, часто доносили на них Императору, иногда порицали их открыто, иногда клеветали через подставных лиц, изо всех сил старались любыми способами уничтожить Комнинов», [6] другими словами, стремились предотвратить подготовляемый теми мятеж. Борил и Герман вели открытую борьбу, Исаак и Алексей таились. Последнюю попытку изобличить Комнинов перед Императором славяне-скифы предпринимают тогда, когда мятежники уже двинули войска на Город: «Борил приводил много разных доводов», но «Алексей, который говорил убедительнее, склонил всех на свою сторону. Герман же — человек простоватый — не слишком нападал на Алексея». [7] Но Борил оказался прав. Когда мятежники вошли в Город, «их войско рассеялось во все стороны, занимается грабежом, целиком предалось сбору добычи», он собирает «воинов, способных носить оружие» и готовится вытеснить мятежников. «Воины неподвижно стояли, сомкну щиты и готовые к бою», [8] но в этот момент Патриарх убеждает Императора отказаться от трона, не вступать в гражданскую войну, «покориться Божьей воле и уйти с дороги». [9] Император уходит, позабыв, что на нём ещё» императорская одежда. «Борил, повернувшись к нему, хватает накидку, которая была прикреплена к руке» императора, «жемчужной застёжкой, отрывает её от платья и говорит с иронической усмешкой: «Теперь эта вещь воистину больше подходит мне». [10] Анна имеет в виду — рабу. Нет, мне, славянину-скифу.

[1] Анна Комнина. Алексиада. Перевод Я.Н.Любарского. Санкт-Петербург: Алетейя. Издание 3-е, исправленное и дополненное. Страница 41-я.

[2] Я.Н.Любарский. Примечание 91. — Здесь же, страница 404-я.

[3] Здесь же, страницы 36-я и 37-я.

[4] Здесь же, страница 36-я.

[5] Здесь же, страница 39-я.

[6] Здесь же, страница 40-я.

[7] Здесь же, страница 45-я.

[8] Здесь же, страница 64-я.

[9] Здесь же.

[10] Здесь же, страница 65-я.