Archive for Октябрь, 2017

Поэт освобождённый

Пятница, Октябрь 20th, 2017

Benedikt Sarnov. Sluchaj ZoshenkoВениамин Каверин вспоминал, как Павел Антокольский, выслушав однажды стихи Николая Заболоцкого, читанные автором, «сказал, что они похожи на стихи капитана Лебядкина». Замечание Антокольского могло бы показаться неловким и даже грубым, но «Заболоцкий не обиделся. Подумав, он сказал, что ценит Лебядкина выше многих современных поэтов». [1] Заболоцкий и не мог обидеться, поскольку замечание Антокольского касалось не качества стихотворений, несмотря на то что имя капитана Лебядкина «прочно вошло» «в сознание многих поколений русской интеллигенции» «как синоним косноязычного, нелепого, беспомощного, невежественного и бездарного стихоплётства», [2] а положения поэта, ведь капитан Лебядкин — художественный персонаж. Игорь Северянин заслужил у критиков сравнение и с капитаном Лебядкиным, и с Епиходовым, а Николай Гумилёв связал его имя с именем Козьмы Пруткова. [3] Епиходов и Козьма Прутков тоже художественные персонажи. Признавая сходство между на самом деле существующим человеком и воображаемым человеком, персонажем художественного произведения, нельзя не увидеть отличия между человеком, например, человеком Николаем Заболоцким, и поэтом, например, поэтом Николаем Заболоцким. Поэт Заболоцкий — персонаж. Мало этого, отличие между собой и поэтом человек вправе культивировать. Право на это, если использовать терминологию прошлого века, стало завоеванием, поскольку раньше человек и поэт должны были сохранять полное тождество под угрозой насилия. Поэт должен был соответствовать человеку. Теперь возможно было их разотождествление, освобождение поэта от человека и освобождение человека от поэта. Николай Заболоцкий понял, что происходит, хотя ещё не нашёл нужных слов для того, чтобы описать положение распавшегося человека-поэта, в котором находился. «Тут важно лишь одно: реакция Заболоцкого. Важно, что Заболоцкий не удивился этому сравнению и что оно его не оскорбило. А ещё важнее, что он, хотя не отрицал сходства своих стихов со стихами знаменитого капитана, счёл нужным подчеркнуть: — То, что я пишу, не пародия…» [4] Термин «пародия», конечно, здесь неуместен. Михаил Зощенко писал: «Я только хочу сделать одно признание. Может быть, оно покажется странным и неожиданным. Дело в том, что я — пролетарский писатель. Вернее, я пародирую своими вещами того воображаемого, но подлинного пролетарского писателя, который существовал бы в теперешних условиях жизни и в теперешней среде». [5] А это значит, что человек Зощенко находился в состоянии развода с писателем Зощенко, и тоже не знал слов для того, чтобы описать это состояние. «Пролетарский писатель» только ещё один персонаж, отпавший от человека. Разделение человека и поэта не стало уделом только Заболоцкого и Зощенко. Оно было явлением всеобщим. Николай Гумилёв заговорил о «новых варварах». Он надеялся, что они окажутся новыми «германцами», которые создадут «на развалинах «Рима» свою, новую культуру». [6] Однако для Заболоцкого «всё, что воплотилось в стихах капитана Лебядкина, было всего лишь предвестием нового поэтического языка. Для Зощенко — почти мировоззрением». [7] Развалины подождут.

[1] Бенедикт Сарнов. Случай Зощенко: пришествие капитана Лебядкина. Москва: эксмо. 2005. Страница 11-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 12-я.

[4] Здесь же, страница 17-я.

[5] Здесь же, страницы 17-я и 18-я.

[6] Здесь же, страница 14-я.

[7] Здесь же, страница 18-я.

В ожидании героев

Вторник, Октябрь 17th, 2017

Walter Benjamin. Maski vremeniВидение парижской пустоши — общее видение парижских поэтов. Виктор Гюго рассмотрел на месте Парижа «необъятное поле, в котором сохранились только три монумента погибшего города: церковь Сен-Шапель, Вандомская колонна и Триумфальная арка». [1] Максима дю Кана, «путешествовавшего по далям Востока, странствовавшего по пустыням, песок которых был прахом мертвых, вдруг посетила мысль, что шумящий вокруг него город когда-нибудь погибнет, как погибло множество столиц». [2] Леон Доде, поглядев с церкви Сакре-Кёр на «скопище дворцов, монументов, жилых домов и хибар», тоже почувствовал, что «им уготована катастрофа, или серия катастроф — климатических или социальных». [3] Видения французов подтверждались сторонним наблюдателем: Фридрих фон Раумер, обозревая Париж с колокольни Нотр-Дам, приходит к выводу, что «земля Парижа будет выглядеть, как ныне Фивы или Вавилон». [4] Видение разрушенного Парижа покоилось как будто на очевидных, хорошо осознанных опасностях: «скопления людей угрожающи». «Человек нуждается в работе, это верно, но есть у него и другие потребности», например, в разрушении. [5] Шарль Бодлер нашёл носителя для этого разрушения — городского преступника, — которому приписал «героическую волю, не желающую уступать ни пяди враждебному умонастроению». [6] Несмотря на то, что «иллюзии Бодлера» были в первую очередь выражением тревоги, которая предшествовала грандиозной перестройке Парижа, в ходе которой средневековый город уступил место современному, им «была суждена гораздо более долгая жизнь. Они стали основой поэзии апашей». [7] А это значит, что тревоги поэтов были глубже обычных городских тревог. Они виделся не перестроенный, а на самом деле разрушенный город. И пеняли они не человеку, жаждущему деятельности, а некой безличной разрушительной силе. Поэтому перестройка Парижа не успокоила их. Видение разрушенного, то есть «античного» Парижа, «археологическое представление о катастрофе», [8] отсылает, конечно, к варварам. Но кто эти варвары, поэты не знали, хотя, конечно, пытались дать ответ. Ответ неубедительный. Вальтер Беньямин, который мог поверить видения поэтов историей, и достаточно имел собственных видений, тоже не знал ответа. Ни техническое переустройство, ни городские беспорядки, ни рост преступности, ни даже войны, на которые он мог бы сослаться, как более поздний житель Парижа, не были этим ответом. А тревога не только сохранялась, но неимоверно усилилась в течение его жизни, и касалась теперь не только Парижа, но любого европейского и не только города. На месте каждого из них могла образоваться «парижская пустошь». Да, конечно, разрушение не обойдётся без героя, раз уж «герой — подлинный субъект modernité. Это значит: чтобы жить современностью, требуется героический склад». [9] Но перед той работой, которая предстояла герою, всякий, претендующий на его место, блекнет. Поэты остаются со своими видениями.

[1] Вальтер Беньямин. Шарль Бодлер. Поэт в эпоху зрелого капитализма. Перевод Сергея Ромашко. — Вальтер Беньямин. Маски времени: эссе о культуре и литературе. Санкт-Петербург: Symposium. 2004. Страницы 147-я и 148-я.

[2] Здесь же, страница 150-я.

[3] Здесь же, страница 149-я.

[4] Здесь же, страница 148-я.

[5] Леон Доде, цитата. — Здесь же, страница 149-я.

[6] Здесь же, страница 134-я.

[7] Здесь же, страница 139-я.

[8] Здесь же, страница 151-я.

[9] Здесь же, страница 132-я.

Невидимое к прекрасному

Воскресенье, Октябрь 15th, 2017

Walter Benjamin. Maski vremeni«У Бодлера не было почти ничего, что составляет материальные предпосылки умственного труда: не было у него ни библиотеки, ни квартиры, без которых, как и без многого другого, он вынужден был обходиться в течение всей своей жизни, проходившей одинаково неустроенно как в Париже, так и за его пределами». [1] Обратившись к улице, как к собственному кабинету, он должен был признать, что и для труда на улице материальных предпосылок у него недостаточно: «боясь вконец изорвать свои вещи», он старался не делать «резких движений и не слишком много ходить». [2] Не было у него и достаточных интеллектуальных предпосылок, поскольку у него «как писателя был серьёзный недостаток, о котором он даже и не подозревал: он был невежествен. Что он знал, он знал основательно, но знал он мало. Он не имел понятия об истории, физиологии, археологии, археологии, философии». «Внешний мир занимал его мало; он, возможно, и замечал его, но уж никак его не изучал». [3] Под внешним миро здесь понимается мир науки и искусства. Тем не менее, перед нами Бодлер. И его фигура которого должна быть чем-то объяснена. Сам он считал, что единственной предпосылкой творчества является воля, невидимое героическое усилие, которые становится объектом эстетического наслаждения, когда проявляется как труд, поскольку «зритель наслаждается усилием, он смакует пролитый автором пот». [4]  Зритель любуется трудом, вспоминает о нём, когда смотрит на итоги труда, на произведение искусства, наслаждается процессом создания этого произведения, наблюдая за танцорами или музыкантами, эстетизирует, находит прекрасным труд, в котором произведений искусства не создаётся, как в труде крестьян, рыбаков или ратников. «Бодлер любил изображать» «воинский облик как облик артистический», [5] хотя точнее было бы сказать наоборот, что он изображал артистов как воинов, опираясь на то, что эстетическая ценность войска и войны была феноменом общепризнанным, в то время как труд художника нуждался ещё в эстетическом обосновании. Бодлер и себя видел воином. «Удары судьбы, ему достававшиеся, и сотни идей, которыми он их парировал, Бодлер-поэт воспроизводит в хитрых уловках своей метрики. Постигать работу Бодлера над стихами так, словно он был фехтовальщиком, — значит распутывать её как непрерывную последовательность мельчайших импровизаций. Варианты его стихотворений свидетельствуют о том, что он постоянно над ними трудился и что его волновала каждая мелочь». [6] Беньямин называет способ творческой работы, к которому прибегал Бодлер, «экспедициями», надо думать, военными, не зря же им сопутствовали столкновения, опасности, потери в самом прямом смысле слова, но и неслыханные победы. Отсутствие средств труда, которыми они были достигнуты, списывают на «скрытность» Бодлера. Но это от того, что средство, к которому он прибегал, невидимо.

[1] Вальтер Беньямин. Шарль Бодлер. Поэт в эпоху зрелого капитализма. Перевод Сергея Ромашко. — Вальтер Беньямин. Маски времени: эссе о культуре и литературе. Санкт-Петербург: Symposium. 2004. Страница 129-я.

[2] Здесь же.

[3] Georges Rency, цитата. — Здесь же, страница 128-я.

[4] Шарль Бодлер, цитата. — Здесь же, страница 123-я.

[5] Здесь же, страница 124-я.

[6] Здесь же, страница 127-я.

Борил и Герман, или Славяне-скифы

Суббота, Октябрь 14th, 2017

Anna Komnin. AleksiadaИмператор задумал несправедливость, пишет Анна. Он «намеревался оставить» «наследником престола» своего родственника Синадина, «уроженца Востока», происходившего «из знатного рода, человека красивой внешности, глубокого ума и большой силы». Поступить по справедливости он мог, передав власть сыну Императрицы, «которому эта власть принадлежала как наследство от деда и отца», и вместе с тем он мог бы «обеспечить себе безопасность до конца дней», но он «забылся». [1].На стороне Императрицы оказываются братья Комнины — Исаак и Алексей, на стороне Императора — Борил и Герман. Анна называет их «славянами», [2] «скифами», [3] «варварами» и «рабами» или «варварами-рабами самодержца». [4] Слово варвар указывает только на то, что они не были греками, слово раб — и само по себе и в сочетании с различными определениями является, видимо, техническим термином. Слово «скиф» указывает на происхождение из определённой географической области, славянин — на принадлежность к народу. Борил и Герман, следовательно, были славянами, происходившими из Северного Причерноморья. Они не были болгарами, иначе Анна их так бы и назвала, и не были сербами, поскольку в этом случае она упомянула бы Далмацию. Императрица усыновляет Алексея, Император до самого начала мятежа привечал и Алексея и его брата, «ласково смотрел на них, а иногда удостаивал совместной трапезы», [5] невольно «распаляя огонь» зависти, как пишет Анна, Борила и Германа, которые «недовольно ворчали, таили в себе злобу на братьев, часто доносили на них Императору, иногда порицали их открыто, иногда клеветали через подставных лиц, изо всех сил старались любыми способами уничтожить Комнинов», [6] другими словами, стремились предотвратить подготовляемый теми мятеж. Борил и Герман вели открытую борьбу, Исаак и Алексей таились. Последнюю попытку изобличить Комнинов перед Императором славяне-скифы предпринимают тогда, когда мятежники уже двинули войска на Город: «Борил приводил много разных доводов», но «Алексей, который говорил убедительнее, склонил всех на свою сторону. Герман же — человек простоватый — не слишком нападал на Алексея». [7] Но Борил оказался прав. Когда мятежники вошли в Город, «их войско рассеялось во все стороны, занимается грабежом, целиком предалось сбору добычи», он собирает «воинов, способных носить оружие» и готовится вытеснить мятежников. «Воины неподвижно стояли, сомкну щиты и готовые к бою», [8] но в этот момент Патриарх убеждает Императора отказаться от трона, не вступать в гражданскую войну, «покориться Божьей воле и уйти с дороги». [9] Император уходит, позабыв, что на нём ещё» императорская одежда. «Борил, повернувшись к нему, хватает накидку, которая была прикреплена к руке» императора, «жемчужной застёжкой, отрывает её от платья и говорит с иронической усмешкой: «Теперь эта вещь воистину больше подходит мне». [10] Анна имеет в виду — рабу. Нет, мне, славянину-скифу.

[1] Анна Комнина. Алексиада. Перевод Я.Н.Любарского. Санкт-Петербург: Алетейя. Издание 3-е, исправленное и дополненное. Страница 41-я.

[2] Я.Н.Любарский. Примечание 91. — Здесь же, страница 404-я.

[3] Здесь же, страницы 36-я и 37-я.

[4] Здесь же, страница 36-я.

[5] Здесь же, страница 39-я.

[6] Здесь же, страница 40-я.

[7] Здесь же, страница 45-я.

[8] Здесь же, страница 64-я.

[9] Здесь же.

[10] Здесь же, страница 65-я.

История, или Необходимость

Пятница, Октябрь 13th, 2017

Anna Komnin. AleksiadaИстория не нуждается в поучениях, потому что история есть необходимость. Георгий Мономахат, по словам Анны, заискивал и перед её отцом Алексеем, когда тот захватить власть в империи, и перед императором, который уже видел в Алексее мятежника, и перед Робертом Гвискаром, собиравшимся на империю напасть, и сам «склонялся к открытому восстанию», [1] и добивался дружбы с правителями сербов, подарками приобретя их благосклонность. «Как это характерно для людских нравов, изменчивых и меняющих окраску сообразно обстоятельствам», [2] говорит Анна. Как будто она «осуждает приспособленчество — черту, обычно считающуюся типичной для византийского менталитета». [3] Но Анна одёргивает себя: «однако конь исторического повествования свернул с дороги, вернём его, вырвавшегося из узды, обратно на прежний путь». [4] На путь необходимости. Георгий Мономахат действовал так, не потому что таков был его характер и, тем более, не потому, что таков был «византийский менталитете», а потому, что он вынужден был так действовать: Он «как бы отворил себе разные двери», [5] точнее, отворил их для необходимости, которая влекла его. Анна говорит, что Георгий действовал из соображений своей безопасности, но ведь хорошо известно, что те, кто «заботится только о собственном благе», «в этом большей частью не имеют успеха». [6] Георгий наверняка знал об этом. Алексей Комнин, отец Анны, прибегнув к мятежу, тоже как будто заботился о собственной безопасности: у него была «одна лишь надежда на спасение — восстание, прибегнуть к которому вынуждают обстоятельства. Ведь что толку ждать, пока их глаз коснётся раскалённое железо? Такая тайная мысль засела им в душу». [7] Тайная мысль ничего не объясняет. Алексею достаточно было отступиться, чтобы спастись. Но он рискнул своим спасением ради необходимости, которая вела его к трону. Действие необходимости особенно заметно в тех людях, которые примкнули к Алексею, ведь им никто не грозил ослеплением: кто-то примкнул к Алексею «за его щедрость и постоянную готовность делать подарки», [8] кто-то считал, что так «должны поступать великие духом», [9] а кого-то, как Георгия Палеолога, заставила тёща, угрожавшая ему и принуждавшая его к мятежу. [10] Все эти объяснения, которые люди находят действию необходимости в них, составляют часть обыкновенной истории, которую обычно и принято называть историей — рассказ с противоречащими объяснениями, а вместе с тем и с поучениями, поскольку ясно, что человек в такой истории может поступать так, а может поступить совсем по другому, как будто перед ним открыты все двери, как перед Георгием Мономахатом. В этой истории есть мораль. Её можно преподавать. И есть история, в которой есть только необходимость. Она единственный её деятель. А те, кого называют историческими деятелями, только влекутся за ней, не имея ни объяснений, ни оправданий.

[1] Анна Комнина. Алексиада. Перевод Я.Н.Любарского. Санкт-Петербург: Алетейя. Издание 3-е, исправленное и дополненное. Страница 38-я.

[2] Здесь же.

[3] Я.Н.Любарский. Примечение 181а. — Здесь же, страница 421-я.

[4] Здесь же, страница 38-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 44-я.

[8] Здесь же, страница 46-я.

[9] Здесь же.

[10] Здесь же, страница 51-я.

Катится колесо

Понедельник, Октябрь 9th, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavianИзначально Перун был богом колеса — всего видимого пространства: «на замечательном «глиняном календаре» черняховской культуры» «день Перуна — 20 июля — отмечен огромным «громовым знаком», колесом с шестью спицами». [1] Но затем он, подобно Макоши, сделался только одним из богов пантеона князя Владимира 980 года, а впоследствии почти полностью был замещён Ильей Пророком. Богом одного сектора. Известно число, которому покровительствовал Перун — четыре: «у полабских славян» культ Перуна «отразился в названии дня недели четверга» — «перунова дня», что сближает Перуна с европейскими громовержцами, вроде Юпитера и Тора, священным днём которых тоже был четверг. В громовом знаке, который разделяет окоём на шесть секторов, сектор Перуна — четвёртый, то есть тот, который обращён на запад. И не случайно, ведь ближайшие родственники Перуна — это боги западных славян, балтов, кельтов и германцев. Для князя Владимира Перун — западный бог. Противоположный четвёртому первый сектор, именно сектор восток, должен занимать бог солнца. «Славянское имя божества солнца — Хорс» — указывает на то, что и Хорс, подобно Перуну, изначально был богом всего окоёма, если допустить, что его имя, производится от «хоро» и означает «круг», «окружность», «округу». «Хорс — «круглый» — божество солнца как светила», [2] а скорее, божество восходящего солнца. Таинственный Симаргл несомненно занимал сектор второй «громового знака», то есть юго-восток, в силу того, во-первых, что этот сектор указывает на Иран, ведь имя Симаргла иранское, а во-вторых, что Симаргл обладает явно выраженным свойством, связанным с числом два, — он «священный крылатый пёс». [3] Симаргл — двукрыл. Ни у одного другого бога пантеона Владимира не было такого признака, указывающего на юго=восточный сектор. Бог третьего сектора — Стрибог, имя которого явно указывает на его троичность, а вместе с тем на третий сектор — юго-запад — на Грецию. Три-бог, следует говорить: «Стрибог» — это «Бог-отец», [4] но тот бог-отец, которого можно понять только в отношении с другими двумя его сущностями. Свободным в «громовом знаке» остаётся только сектор пять, если предположить, что Макошь не мигрировала в него из сектора шесть, а Параскева Пятница ещё не могла воспользоваться своими отношениями с числом «пять». Бог, который мог занять сектор пять в пантеоне Владимира — это Дажьбог, такой же как и Параскева-Макошь «бог — податель благ». Дажьбог — солнечный бог, который в кругу других солнечных богов должен был уступить пространство в целом ради сохранения одного сектора. В каждой из частей «громового знака» происходило внутреннее движение: на место Перуна пришёл Илья, на место Дажьбога и даже Макоши — Параскева Пятница, но само пространство сохранялось независимо от того, какие боги его наполняли. От отношений бога с пространством зависело быть богу богом или не быть. Косвенно, на причастность бога громовому знаку указывает его связь с числом. Но число не главное. Пространство старше богов. Боги приходят и уходят, а пространство остаётся. И остаются направления.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 439-я.

[2] Здесь же, страница 455-я.

[3] Здесь же, страница 457-я.

[4] Здесь же, страница 454-я.

Сектор 5

Воскресенье, Октябрь 8th, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavianБоги Владимира — секторальные. Они отличаются ответственностью, которую несут за стороны света. Движение, которое совершала в своём положении богиня Макошь не есть движение внутри иерархии, но только движение по окоёму. «На более раннем», чем пантеон Владимира, «Збручском идоле, с его сложной теологической композицией, богиня с рогом изобилия в руке”, в которой принято видеть Макошь, «изображена на главной лицевой грани истукана, а вооружённый Перун оттеснён на боковую грань по левую руку богини с рогом». [1] Но представление о главной или лицевой стороне — это представление современное. Боги Збручского идола и пантеона Владимира обращены ко всем сторонам света. То, что Макошь в пантеоне Владимира «оказалась на последнем шестом месте», [2] говорит не о её карьере, а о том, что Владимир делил пространство не на четыре стороны света, а на шесть. У каждой из шести сторон был свой бог. О связи Макоши и пространства говорит тот факт, что германская богиня Фрейя, которая вместе с Макошью входит в круг богинь плодородия, «как-то связана» с «солнцем» и «звёздами». [3] У Макоши тоже был свой сектор. Судя по списку, это сектор шестой. Если счёт направлений велся по солнцу, начиная с востока, то её сектор — северо-восток. Если Збручский идол был обращён лицом к востоку, то изначальное направление Макоши — восток. После падения языческого княжеского пантеона история Макоши и её отношений с пространством не прекратились. «Рассматривая крестьянские верования русского Севера в целом, мы видим, что пряха-Макошь является двойником (или, может быть, тенью) другой полухристианской, полуязыческой богини того же Севера — Параскевы Пятницы. Пятница тоже пряха, тоже следит за всеми женскими работами. Она требует неукоснительного повиновения и запрещает бабам работать в день, посвящённый ей — в пятницу». “Пятница почти полностью заслонила собой архаичную Макошь, от культа которой осталось лишь несколько поверий». [4] Число Параскевы — пять и сектор, при известных условиях, который связан с её именем — северо-запад. Наложение шестилепесткового громового знака и вышитого шестилепесткового русского календаря с обозначением языческих и христианских праздников, [5] если допустить, что январь указывает строго на север, показывает, что направление Параскевы — северо-запад, поскольку праздники Параскевы-Макоши приходятся на конец октября. Параскева и Макошь занимали, таким образом, всё направление север — и северо-восток и северо-запад. В пользу этого предположения свидетельствует и то обстоятельство, что культ Параскевы Пятницы был наиболее развит в Москве и Новгороде Великом, [6] то есть в северо-восточных русских землях. Макошь могла мигрировать из шестого сектора в пятый, менять зону ответственности и даже отношение к числу от «первого» збручских времён до «шестого» Владимира и «пятого» русского Севера. Вместе с ней должны были менять сектора и числа другие бога, ведь Макошь кого-то из них должна была подменять. Но сектор пять — это твёрдо.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 402-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страницы 403-я и 404-я.

[5] Здесь же, страница 533-я.

[6] Здесь же, страница 405-я.

Голод

Среда, Октябрь 4th, 2017

Vladislav Baiats. Hamam BalkaniaНепорядок в национальной мифологии. Империя производит призыв на военную и государственную службу мальчиков «нетурецкого происхождения», которых «отводили в османские сараи» и «интенсивно готовили к службе янычарами в элитных отрядах турецкой армии или к службе при дворе». [1] Османы бережно относились к сербской семье, ведь семья не только поставляет воинов и чиновников, но и платит налоги. «Увод одного мальчика избавлял» родителей «на все времена от опасности потерять других детей: турки твёрдо придерживались собственного правила — забирать из каждого дома только одного ребёнка мужского пола». [2] Военная и государственная служба неимоверно расширяла возможности молодых сербов, которые за отсутствием сербского государства, могли бы только крестьянствовать, торговать или монашествовать, пусть этот выбор был велик, но значительно меньше того, что предлагала империя. Мифология призывает сочувствовать родителям, которые «прятали детей по лесам» или намеренно «калечили детишек, полагая, что такие империи не годятся», хотя делали они это не очень хорошо, потому что «таких детей забирали аги». [3] А это значит, что никто своих детей толком не калечил. И были это далеко не дети, а отроки, подростки. Будущий великий визирь Мехмед-паша Соколович был призван восемнадцатилетним, хотя это и считается как будто редкостью. Так или иначе, но набор на государственную службу был далёк от того, что можно назвать национальным или религиозным угнетением. Османы отрывали «от книг отроков, готовящихся принять постриг», но только потому, что «такие дети были особенно желанны в качестве дани». То, что они изучали «христианское слово Божие, ничуть не помешало османам». [4] Всякое государство предпочитает видеть своих воинов и чиновников образованными — с этим ничего нельзя поделать. У будущего великого визиря было ещё одно достоинство в глазах османов — он был выходцем из дворянской семьи, а это значит, что и здесь они следовали интересам своего государства, полагая, что заслуги предков обратятся заслугами потомка. Интересы государства для османов были выше национальных различий: «турки, готовив детей к службе в своей армии не запрещали им помнить свои корни, но по праву считали, что чем меньше у них сохранится воспоминаний о родных краях, тем меньше они к ним будут привязаны». [5] У служилого должны быть другие привязанности. История Мехмед-паши Соколовича опровергает все пункты национальной антиимперской мифологии. А будущий великий визирь, кроме прочего, не отправлялся в неизвестность. На службу его «затребовал» чиновник, «который точно таким образом двадцать лет тому назад был увезён в императорский сарай». Он «быстро сделал карьеру при дворе султана, получив должность паши с правом принимать важные решения». [6] И полагал, видимо, что его земляк, славный юноша Бая Соколович, сможет сделать карьеру более блестящую. Он сделал. Национальной мифологии нечем питаться.

[1] Примечание * — Владислав Баяц. Хамам «Балкания»: роман и другие рассказы. Перевод Василия Соколова. Санкт-Петербург: Лимбус Пресс: Издательство К.Тублина. 2017. Страница 24-я.

[2] Здесь же, страница 25-я.

[3] Здесь же, страницы 24-я и 25-я.

[4] Здесь же, страница 25-я.

[5] Здесь же, страницы 21-я и 22-я.

[6] Здесь же, страница 25-я.

Славянское иго

Вторник, Октябрь 3rd, 2017

Vladislav Baiats. Hamam BalkaniaКнигу, первая глава которой называется «До начала», вторая — «Конец», можно начать с самой последней главы.  Из которой как раз становится известно, что во время правления Сулеймана Великолепного Кануни, когда «Османская империя достигла своего пика», а также во время правления следовавших за Сулейманом ещё двух султанов, великими визирями, то есть первыми министрами, становились только славяне. Сулейман унаследовал от своего отца Селима великих визирей, которые руководили правительством в течение первых трёх лет его правления — «и только они были неславянского происхождения». [1] Один их визирей-славян, а именно Хаджи Мехмед-паша Соколович, отличился не только самым длительным сроком пребывания в своей должности, но и тем, что «он — единственный из великих визирей, которому была доверена государственная печать во время правления трёх султанов». [2] Правление Сулеймана Великолепного относится, таким образом, к одному из самых выдающихся успехов славян во всей их истории, славян вообще, а не только десяти этих визирей, поскольку они должны были опираться на славян же, а это значит, что славяне не только составляли значительную часть населения империи, но значимую часть, игравшую важнейшую роль во всех отраслях хозяйства, управления государством и культуры. Османская империя — это славянская империя, хотя русскому человеку, которому Османская империя представляется извечным врагом, признать это нелегко. На то, что правление десяти славянских визирей не было их частным делом, а было делом славян, указывают и экономические выгоды, которые приобрела родина по крайней мере Мехмед-паши Соколовича, который не только одарил её выдающимися архитектурными и инженерными сооружениями, но, хотя был «непоколебимым мусульманином», «лично восстановил сербский Печский патриархат и поставил во главе его своего брата Макария». «Некоторые историки полагают, что позже «великий визирь этим актом в действительности спас сербский народ от окончательного истребления и гибели». [3] Все империи, впрочем, благосклонно относятся к народам, в отличие от национальных государств: трудно назвать народы, которые исчезли бы под властью османов. Но историки, по-видимому, ведут речь о гибели церкви, а не народа, поскольку «сербский народ, не имея собственного самостоятельного государства, уповал на единственную существующую замену государственности — церковь». [4] А это значит, что Мехмед-паша Соколович нашёл в империи место и для сербов, как бы они к этому месту впоследствии не относились: «он верил, что тем самым примирил ислам со своей боснийской родиной, сербскими корнями и христианской православной верой». [5] И как будто сам стал примером такого соединения: «он обладал своей жизнью только наполовину. Второй её половиной обладала другая половина его личности. Или, точнее говоря, первая по порядку, которая предшествовала ему в Сербии и Боснии. Он был и турок и серб. И серб и турок». [6] Только кажется, что раздвоенность — плата за то, что он сделал для родины. На деле — награда.

[1] Владислав Баяц. Хамам «Балкания»: роман и другие рассказы. Перевод Василия Соколова. Санкт-Петербург: Лимбус Пресс: Издательство К.Тублина. 2017. Страница 307-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 13-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 20-я.

Внутреннее пространство окна

Воскресенье, Октябрь 1st, 2017

Aleksandr Stepanov. Fenomenologia«Древние заметили, что обликом колонна подобна человеку». [1] Древние ошиблись. У колонны нет внутреннего пространства, которое является первым и основным признаком человека, а вместе с человеком — человеческого жилища: «здание отличается от очень большой скульптуры», а вместе с ней и колонны, «во-первых, тем, что у него есть нутро, предназначенное для более или менее длительного и комфортного в нём пребывания — стало быть, оно защищено от непогоды и чересчур любопытных глаз», но вместе с тем, «во-вторых», это внутреннее пространство достижимо, достижимо и внутреннее пространство человека, поскольку «существует особым образом оформленный вход» в это внутреннее пространство. [2] Глаз. Человек — существо, способное создавать внутренние пространства, подобные тем, которыми он обладает сам. К зданиям, у которых такие пространства есть, приложимы антропные метафоры; а вот колонну можно только «уподобить статуе с намёками на антропоморфность, благодаря которым мы невольно приписываем ей характер и определённую манеру поведения». [3] Сознание противиться этому. Если колонна и оживает, то только в составе колоннады, и только «благодаря нашим собственным движениям и воображению. С нашей помощью колоннада одушевляет украшенное ею пространство — будь то тело здания или пустота вокруг колонн». Колонная — это усилитель. «Мы одушевляем архитектуру — и сами воодушевляемся последствиями своих телесных и душевных движений». [4] Но ничего собственного человеческого в колонне нет — в ней нет входа и прежде всего нет окон, которые могли бы уличить внутреннее пространство. Дом — это душа. В доме есть окна. «В петербургской поэзии окно — один из богатейших мотивом». [5] И не только потому, что эта поэзия принадлежит городу, полному зданий, но и потому, что сам этот город в целом — окно, которое, как известно, позволяет смотреть из внутренних пространств наружу и снаружи вовнутрь. Всё это свойства порта. Таково и свойство глаза — он не только смотрит на мир сам , но и позволяет миру заглядывать в душу. «Перед нами прихотливое сосуществование двух сред — отражаемой стеклом и угадываемой по ту сторону отражения». [6] Особое окно — витрина: «видишь её насквозь — но внимание распространяется только на то, что находится «меж стекол, блещущих соблазнами продажи». [7] Если кто-то, находящийся по ту сторону витрины случайно и увидел тебя — то таким же невидящим взглядом, каким замечаешь их ты». [8] Петербургское окно, таким образом, принадлежит двум средам — внутренней душевной и внешней природной. Петербургский глаз принадлежит двум существам, имя которых Европа и Россия, Запад и Восток. Необычность этих существ заключается в том, что они не только обладают общим глазом, не только вглядываются через него во внутренние пространств друг друга, но сосредоточены прежде всего на этом самом глазе, точнее, на тех фантомах, которые возникают внутри него — на его «обворожительных ассамбляжах». [9] У окна есть душа.

[1] Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016. Страница 213-я.

[2] Здесь же, страница 178-я.

[3] Здесь же, страница 213-я.

[4] Здесь же, страница 215-я.

[5] Здесь же, страница 183-я.

[6] Здесь же.

[7] Сергей Андреевский. Обручение. — Здесь же, страница 189-я.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же, страница 190-я.