Archive for Август, 2017

Есть небо выше неба

Среда, Август 9th, 2017

Zeev Bar-Sella. Aleksandr BeliaevОсвоение межпланетного пространства должно стать достижением, благодаря которому человечество выйдет из круга превращений, в котором ожидания сменяются достижениями, те — привыканием к достигнутому, образованием обыденности, а обыденность — новым ожиданием, поскольку только «выход в Космос означает превращение человека в Бога». [1] Космос снимет «вопрос о вечном блаженстве». [2] Выходу из круга превращений посвящены романы Александра Беляева «Прыжок в ничто» и «Звезда Кэц». «В обоих произведениях взяты за основу идеи Циолковского (хотя бы в их техническом аспекте). Время действия — будущее». «Но герои «Прыжка» живут в ожидании революции», революции космической, а не пролетарской, которая только ускоряет первую, «а в «Звезде Кэц» даже слова такого — «революция» — никто не произносит», [3] и не случайно — ведь космос здесь уже стал обыденностью. Отличие между этими книгами — содержательное, они описывают разные состояния одного и того же процесса, а не сущностное. Приписать «Прыжок в ничто» «к фантастике революционной», только на том основании, что в ней описывается «мировая революция», а «Звезду Кэц» — «к фантастике советской», [4] то есть не революционной, не представляется возможным. Но эти книги говорят не только о двух сторонах одного процесса, они обещают будущее, в котором круг превращений завершится. Для романа «Прыжок в ничто» — это и есть «ничто», существование в межпланетном пространстве вне Земли и вне других планет, которое потребует лишь создания «межпланетного», на самом деле вне-планетного «корабля, на котором мог бы существовать круговорот веществ». [5] Для «звезды Кэц», имя которой не является аббревиатурой имени Константина Эдуардовича Циолковского, но в переводе с древнееврейского языка, а Беляев его изучал в семинарии, которую с отличием закончил, означает «конец», «причём не просто «конец», но такой, за которым уже ничего не следует» — «конец дней, «конец света», «Апокалипсис». «И значит, «звезда Кэц» — это не что иное, как Звезда-Полынь. Восход её предвещает конец этого мира и приход мира нового, того, где человек сбросил с себя иго земного тяготения и стал Человеком космическим». [6] Однако отличие этого мира от того, который ожидается вслед за Апокалипсисом, заключается в том, что он наступит не на Земле. Герои «звезды Кэц» «отрешены от земли», «они уже дезинфицированы» и не могут больше прикасаться «ни к чему земному». Они — «небожители». [7] Они жители Космоса. Им больше не придётся ожидать, переживать и изживать революции. Но, этот вопрос Александр Беляев упускает из виду, с человеческой природой ничего не происходит, а человек — не есть только среда. Он не меняется от того, где он находится — «на довольно неконкретном Западе», внутри «границ ссср» [8] или в Космосе. Неба он достигнет, но оно ему скоро наскучит.

[1] К.Э.Циолковский, указание. — Зеев Бар-Селла. Александр Беляев. Москва. Молодая гвардия. 2013. Жизнь замечательных людей: выпуск 415. Страница 310-я.

[2] Примечание 1. — К.Э.Циолковский, цитата. — Здесь же.

[3] Здесь же, страница 307-я.

[4] Здесь же.

[5] Александр Беляев. Прыжок в ничто, цитата. — Здесь же, страница 285-я.

[6] Здесь же, страница 310-я.

[7] Александр Беляев. Звезда Кэц, цитата. — Здесь же, страница 310-я.

[8] Здесь же, страница 307-я.

К изначальному устройству

Вторник, Август 8th, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavianУ скифов-пахарей «известен ряд своеобразных глиняных жертвенников, обнаруженных на больших городищах», которые представляли собой круг из обожжённой и выбеленной глины диаметром до полутора метров «покрытый семью рельефными концентрическими кругами; четыре круга ближе к центру, а три круга ближе к краю жертвенника; в центре — мискообразное углубление. Около жертвенников найдены обугленные колосья пшеницы и кости животных». Разумеется, «связь с аграрной магией выступает явно». [1] Некоторые из этих жертвенников устроены на небольших столпообразных возвышениях под открытым небом, некоторые вмонтированы прямо в пол помещений. Возле одного из них найдено «совершенно небывалое количество сделанных из глины культовых предметов: зооморфные и антропоморфные статуэтки (в целом виде и в обломках), культовые лепёшки, сосуды, светильники, глиняные модели частей тела животных для гадания». [2] Однако сочетание расчерченного поля и глиняных фигурок, а так же, видимо, заменяющих их костей животных или зёрен, позволяет усомниться в том, что перед нами жертвенник, а не, например, игровое поле с фигурками или календарь, не зря же среди фигурок находятся «не только глиняные модели зёрен, но и глиняные крестообразные рогульки», [3] то есть фигурки, которыми отмечали дни равноденствия, поскольку «у русских, украинцев и белорусов» «в дохристианские времена» «выпечка крестов производилась в дни весеннего равноденствия». [4] Календарное или игровое значение должны были иметь и остальные фигурки. Но перед нами не столько календарь и не столько игровое поле, сколько координатная сетка, в которой рогульки отмечали меридианы — направления на восход и заход солнца для того или иного дня, круги — широты, а полюсом в этой схеме служило место расположения самой карты или какой-то важнейший ориентир — холм или город. Границами системы служила большая вода. Геодезическая система указывала  не только на естественные ориентиры, — восходы и заходы солнца, — но и на те, которые были созданы славянами — широты были пропаханы в земле. Легенда о кузнецах-змееборцах объясняет как будто появление «змеиных валов»: «победив Змея, божественные кузнецы запрягают его в выкованный ими плуг и пашут на нём гигантскую борозду» «до самой большой воды» — «Днепра, моря». [5] Но борозда — не вал. Легенда обращается к более древним событиям, чем создание «змиевых валов», а именно — к опахиванию земли, созданию системы ориентации, в которой приняли участие и славяне-хлебопашцы, и кочевники, если Змей — их символ, и кузнецы. Центром системы был не только Киев как в легенде, но её краем всегда было море или Днепр: «Если начинали орать на Змее где-то в стороне от Киева, то в большинстве случаев допахивали до Днепра». [6] Систем было несколько, возможно, шесть, если учесть, что на одном из святилищ находилось шесть круговых жертвенников, поставленных в ряд, и седьмой, видимо, общий — оставленный в стороне. [7] Таково устройство земли изначальное.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 341-я.

[2] Здесь же, страница 343-я.

[3] Шрамко Б.А., цитата. — Здесь же, страница 344-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 569-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страницы 342-я и 343-я.

Славянская геодезия

Воскресенье, Август 6th, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavian«В русской и белорусской народной деревянной резьбе широко известен круг с шестью лучами, называемый «громовым знаком». Его вырезают или выпиливают на причелинах изб «от грома», чтобы молния не ударила в дом». [1] Происхождение знака не вполне ясно, несмотря на его распространённость, поскольку его связь «не только с солнцем, но и с небом, с грозой, молнией и громом», [2] является набором поздних по отношению к изначальной символизаций. Об этом говорит и многозначность символа, и её усиление в средневековье и даже в новое время, когда «громовый знак» стали изображать на «костяных и роговых охотничьих пороховницах», [3] “на солонках, на сундуках=скрынях для приданого, на ткацких станках, на детских колыбелях». [4] Между тем, «очень редко», вместо шестилучевого знака крестьяне вырезали «четырёхлучевой или восьмилучевой знак», которые указывают на то, что все эти знаки отчасти взаимозаменяемы, хотя теперь кажется, что подмена их является «показателем забвения основной формы». [5] Шестилучевой знак находится в ряду символом, означавших развитие вполне рационального знания, и только впоследствии был опоэтизирован, как символ грома, хотя изначально был связан не с громом, а с горой. Сначала возникает рациональное знание, а затем — поэзия. Поэзия венчает человеческую мысль. «Учёт общечеловеческого культа гор как новой формы культа неба и властителя неба, проявившийся к концу бронзового века, поможет нам решить одну загадку из числа устойчивых и тоже общечеловеческих символических знаков», именно «шестилепестковой розетки или колеса с шестью спицами, иногда называемого колесом Юпитера». [6] Но решается она не по цепочке ассоциаций «гора — снег — снежинка — шесть лепестков», [7] а в связи с тем, что горы являются полюсами пространства, а громовые знаки — изначальной меридиальной системой. Знаком горы Собутки, одной из святынь древних славян, являются косые четырёхконечные кресты, «поганские крыжи». [8] Меридианы в них образуются символическим указанием на восход солнца в дни летнего и зимнего солнцестояния. В «громовый знак» добавляются меридианы весеннего и осеннего равноденствия, в восьмиконечную розетку какие-то другие значения, но обязательно связанные с пониманием пространства. Полюс вместе с меридиальной системой — гора и громовый знак — картографировали пространство, занимаемое племенем: «общеплеменной характер разных «лысых», то есть скорее всего имеющих хороший, не загромождённый камнями или лесом вид, «и «девичьих», то есть всё-таки происходящих от слова «вид», а не «дева», «гор едва ли подлежит сомнению». [9] И более того, скорее всего каждая такая система была связана с другими системами, имела ориентацию не только на солнце, но и на другие горы, о чём свидетельствую остатки больших и долговременных костров — зольников, которые в восточной части славянского мира компенсировали отсутствие возвышенностей. «Хронологически зольники относятся к одиннадцатому-третьему векам до нашей эры», [10] указывая на время первых славянских геодезических систем.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 310-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 311-я.

[4] Здесь же, страница 310-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 309-я.

[7] Здесь же, страница 312-я.

[8] Здесь же, страница 301-я.

[9] Здесь же, страница 316-я.

[10] Здесь же.

Счастье наблюдателя

Суббота, Август 5th, 2017

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaСчастье наблюдателя покоится в напряжённости пространства. У наблюдателя в том объекте, который он наблюдает, есть цель, которую он стремится достичь, используя другие, промежуточные цели как ориентиры, пусть цель может меняться, в том числе может менять своё положение в пространстве. Цель венчает усилия наблюдателя, служит навершием для его дел: «улица, у которой есть такое завершение», например, шпиль Адмиралтейства или «церковь с тёмной колокольней» [1], «только для того и существует, чтобы привести тебя к уже показанному концу пути. Существование такой цели кажется благом, даже если эта улица — только часть твоего пути. Благо — потому что благодаря примете, виднеющейся в конце улицы, твой путь размерен, артикулирован. Благо вдвойне — если эта примета прекрасна или интересна». [2] Однако благо — не счастье. Наблюдатель живёт не в конце пути, а в течение всего пути. Цель, которая виднеется в конце улицы, пусть и прекрасна, но она не может составить ежечасного счастья наблюдателя. Его счастье основано только на некоем состоянии объекта, которое можно назвать «напряжённостью пространства». Правда, если вспомнить о том влиянии, которое оказывают друг на друга наблюдатель и объект наблюдения, приводящим к тому, что наблюдатель постоянно находится на грани обращения в объект наблюдения, можно сказать, что это состояние имеет отношение не к «феноменологическому опыту», предполагающему «непредвзятость» и «беспредпосылочность» опыта наблюдения, [3] а к опыту существования, который выводит наблюдателя из состояния созерцания и вводит его в мир действия. В этом случае объект наблюдения должен забыть о желаемом им непредвзятом объективном наблюдателе. Особенность петербургской архитектуры состоит в том, что «первый этаж непременно отличается от второго, второй от третьего и так далее. При этом ни высота этажей, ни цвет примыкающих друг к другу домов не повторяются». Если принять «за исходную единицу расчёта» «напряжённости пространства» «один этаж одного дома», то «этажей-блоков, из которых состоят перспективы улиц, в приведении к единице площади будет тем больше, чем больше этажей в домах, чем эти дома короче и чем уже сама улица». [4] Напряжённость пространства, понимаемая таким образом будет наиболее велика в средневековом городе и особенно низка в районе современной типовой застройки. В Петербурге самая высокая напряжённость пространства находится на Невском проспекте «до Мойки», которая затем значительно слабеет, потом снова усиливается, достигая средних городских показателей. Все эти показатели напрямую связаны с самоощущением наблюдателя: «структура петербургских перспектив оптимальна для тех, кто обладая чувством меры, ценит напряжённость пространства высокую, но не чрезмерную». [5] Наблюдатель помнит при этом, что рядом, где-нибудь на улице зодчего Росси или «на Неве между Дворцовым и Благовещенским мостами» [6] напряжённость может едва теплиться, а где-то, в далёких краях, бить ключом. Напряжённость пространства — это то, что обычно называется жизнью. В ней-то счастье наблюдателя.

[1] Александр Добролюбов. Литенй вешним утром, цитата. — Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016. Страница 145-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 138-я.

[4] Здесь же, страница 146-я.

[5] Здесь же, страница 148-я.

[6] Здесь же, страница 147-я.

Судьба наблюдателя

Пятница, Август 4th, 2017

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaПроблема наблюдателя — влияние. Наблюдатель не может наблюдать, не влияя на объект наблюдения, не испытывая влияния со стороны объекта наблюдения и не становясь в конце концов таким же объектом наблюдения, как и тот, за которым он наблюдает. Наблюдатель, наблюдающий издали, то есть через Неву, за панорамой города Петербурга, возносится в собственных глазах, «поскольку здания при взгляде издали кажутся не только невесомыми, но и гораздо меньшими, чем на самом деле, а фигур людей, сравнение с которыми могло бы разоблачить эту иллюзию, на таком расстоянии почти не видно, — я», наблюдатель, «хотя и подчиняясь архитектурным воздействиям , всё-таки и весом, и ростом беру над зданиями верх. В обширном архитектурном пространстве я представляюсь самому себе его главной вертикальной осью. На этом основано чувство эпической величавости, испытываемое» наблюдателем и этим объясняется притягательность для наблюдателя города Петербурга. «Величавы не Нева» «и не застройка набережных». «Величавы на брегах Невы мы сами». [1] Наблюдатель, взявшийся наблюдать за Петербургом, должен держать в уме эту особенность, с которой он, возможно, никогда не сталкивался в других местах, поскольку его собственное величие нисколько не эфемерно, но оно воздействует на объект наблюдения. «При созерцании зданий издали поле действующих на меня архитектурных сил сугубо горизонтально», [2] но только в том случае, если наблюдатель не изменяется, а наблюдатель Петербурга стремительно растёт. Он смотрит на Петербург не в плоскости, а под всё увеличивающимися сообразно его росту углами. Наблюдатель подвижен не только по линии низ-верх, он может передвигаться, приближая к себе город и удаляя его, уходить от него в одну сторону и другую, рассматривая его под тем или иным ракурсом. Город “непрерывно изменяется из-за движения наблюдателя», [3] который увлечён не игрой, а некой целью, заставляющей его двигаться, ориентиром, находящимся в городе, достигнув которого, «он попадает в поле зрения другого человека, наблюдающего панораму издали». [4] Цель наблюдателя заключается в том, чтобы слиться с объектом наблюдения. Но слившись с ним, он сам становится этим объектом. Созерцание панорамы оставляет наблюдателю немало возможностей, которые позволяют думать о нём, как о свободной сущности, пусть и ограниченной свойствами наблюдения. Созерцание перспектив оставляет наблюдателя почти без воли. Направляясь к «объекту, замыкающему перспективу», наблюдатель не может чувствовать себя «хозяином положения, как при созерцании панорамы. Ибо если панорама предлагала мне на выбор остановиться или двинуться дальше, то улица властно влечёт в конец». «Потешиться своим превосходство, пока замыкающий объект сильно уменьшен перспективой, мне не удаётся, потому что я пигмей в сравнении с домом, у которого сейчас прохожу. И чем ближе я к замыкающей перспективу доминанте, тем быстрее улетучивается моё самомнение». [5] Объект наблюдения провёл наблюдателя от сравнимого с городом величия до мельчайшей частицы, за которой теперь хладнокровно наблюдает сам в микроскоп петербургского проспекта.

[1] Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016. Страница 140-я.

[2] Здесь же, страница 139-я.

[3] Здесь же, страница 142-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страницы 145-я и 146-я.

Наблюдать и разуверять

Среда, Август 2nd, 2017

Vladimir Shkerin. Ot tainogo obchestvaСтепан Дмитриевич Нечаев был занят тем, что оказывал негативное психологическое воздействие на декабристов. Существо этого воздействия не всегда ясно, но было оно вполне действенным, если судить по откликам тех, кому предназначалось, коли выводило их из равновесия и подрывало веру в собственные силы. Петр Муханов, находясь в Братском остроге, с раздражением замечал: «писать писем сахарных, медовых, приторных я не умею и предоставляю это нашему общему другу Степану Дмитрову». [1] Вильгельм Кюхельбекер, находившийся в «свеаборгской темнице», с равным раздражением откликается на совет С.Д.Нечаева «выводить из снов нравоучения», который был, видимо, скрытым предложением подумать о душе: «у меня, грешного, и, сколько я слыхал, почти у всех братьев и сестёр по праотцу Адаму — сны бестолковые». [2] Совет был отвергнут, но сны никуда не делись — каждый раз они об этом совете напоминали. Действует С.Д.Нечаев осторожно и ни разу не даёт повода обвинить себя в том, что смущает узников нарочно. Прежде он не упускал случая, чтобы не напомнить заговорщикам, публикуясь при этом в их изданиях, что их ждёт позор, смерть, а никак не свобода, о которой они мечтают: «Кто ринулся в дедал пременчивых желаний И совести отверг спасительную нить, — Брегись, чудовище неистовых алканий Его готово поглотить… Из тёмной бездны нет исхода! Прости, прости навек, надежда и свобода!» [3] На полные веры в свободу строки Кондратия Рылеева «Но где, скажи, когда была Без жертв искуплена свобода» он мрачно замечает: «И мнилось мне, что он возглашал Надгробный гимн своей свободе…» [4] При удобном случае С.Д.Нечаев не только связывает смерть и свободу, но настаивает на том, что свобода — мнимость: «Он жил для счастия земной своей отчизны, — И рано в лучшую отчизну отлетел». [5] Использовал он другие приёмы, например, умел возвращать возвышенно настроенных юношей на землю: «он сказал очень пошлую, но очень верную мысль: я человек. В этом слове заключается всё: одного больше во мне, другого меньше, чем в толпе, но всё же то и другое есть», вспоминал Александр Бестужев (Марлинский), как будто соглашаясь, но всё-таки не вполне, говоря, я «настоящий микрокосм!» [6] Но сближение свободы и смерти было основным психологическим приёмом, который применял С.Д.Нечаев. Бестужеву, упорствовавшему в своём романтизме, он подарил кольцо, найденное на поле Куликовом и принадлежавшее якобы погибшему за свободу русскому князю. Бестужев пытался уйти от навязанной С.Д.Нечаевым ассоциации, переводя её в утилитарную плоскость, но не ушёл: «он носил кольцо «на большом пальце правой руки, по обычаю черкесов, которые всегда носят на этом пальце железное кольцо, служащее им пособием при взводе ружейного или пистолетного курка». [7] И остался окольцован нечаевскими смыслами до самой своей гибели.

[1] Владимир Шкерин. От тайного общества до Святейшего Синода: декабрист С.Д.Нечаев. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета. 2005. Страница 58-я.

[2] Здесь же, страница 57-я.

[3] Здесь же, страница 51-я.

[4] Здесь же, страница 47-я.

[5] Здесь же, страница 54-я.

[6] Здесь же, страница 48-я.

[7] Яков Костенецкий, цитата. — Здесь же, страница 52-я.

Учреждать, разрушать и наблюдать

Вторник, Август 1st, 2017

Vladimir Shkerin. Ot tainogo obchestvaВыступление Степана Дмитриевича Нечаева в Обществе любителей российской словесности при Московском университете в ноябре 1820 года с докладом «о выборе предметов в изящных искусствах» позволяет посмотреть на характеристику, которая дана ему биографом, в новом свете — да, он декабрист, но только в том смысле, что верит в социальную инженерию, инструментом которой искусства являются: «не подлежит никакому сомнению влияние искусств на образованность гражданских обществ». «Куда ни проникли сии утешители человеческого рода, повсюду нравы смягчались, вкусы становились благороднее, в удовольствие входили более замысловатости и утончения». Но, «подобно животворному бальзаму», действие их «превращается иногда в сладкую и тем опаснейшую отраву для сердца». [1] Искусство воздействует на формирование личности, личность — на устройство общества: «падение царств следует непосредственно за падением нравственности», а «расслабление сил душевных» «проистекает большею частию от злоупотребления изящных искусств, включая в их число и словесность». [2] Разумеется, на констатации этого факта социальный инженер не может остановиться, но должен выбрать «высокое», имея в виду «воспитание нового члена общества» [3] ради укрепления царства или «прелестное ради «подлого раба страстей своих», который «будет жестоким тираном ближним — и горе обществу», [4] а там и царству. Главное, сознательное изменение общества возможно, а значит, возможно «разогнать тиранства тень». [5] Мысли, высказанные С.Д.Нечаевым, не только объясняют его деятельность на поприще образования, он основывал школы, способствовал книгопечатанию, радел о театре, изучал отечественную историю, занимался археологией, поэзией и журналистикой, но аргументом и в пользу того, что он не только не был декабристом в прямом смысле, но трудился над тем, чтобы с этим движением покончить. Он был социальным инженером не только создавая, он немало разрушал. Так он вступил в одну из масонских лож, которая собралась как раз «для нейтрализации масонской деятельности в Москве декабристов». [6] По своей воле, без разрешения декабристов, принимал людей в одно из декабристских обществ, по своей воле выводил их оттуда, по своей воле, возможно, вступил в него сам и сам же вышел, но впоследствии “ни о делах своих в нём, ни даже о причинах своего выбытия из него» [7] никогда ничего не писал. Но разрушение декабристского движения с его точки зрения заключалось, видимо, не только в дезорганизации его работы, но в опережении планов, которые декабристы стремились исполнить, отсюда происходит его стремление развивать отрасли «образования» и «человеколюбия». [8] И отсюда — его желание того, чтобы «наши писатели, отвергнув предрассудок высших сословий, более общались с простым народом и внимательнее изучали его нравы, обычаи, мнения, чувствования». [9] Изучим народ прежде, чем его изучат декабристы.

[1] С.Д. Нечаев, цитата. — Владимир Шкерин. От тайного общества до Святейшего Синода: декабрист С.Д.Нечаев. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета. 2005. Страницы 40-я и 41-я.

[2] Он же, цитата. — Здесь же, страница 41-я.

[3] Здесь же.

[4] С.Д.Нечаев, цитата. — Здесь же.

[5] Он же, цитата. — Здесь же, страница 3-я.

[6] А.И.Серков, цитата. — Здесь же, страница 38-я.

[7]В.О.Осипов, цитата. — Здесь же, страница 34-я.

[8] Здесь же, страница 35-я.

[9] С.Д.Нечаев, цитата. — Здесь же, страница 27-я.