Archive for Август, 2017

Знак богатства

Четверг, Август 31st, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavianИзвестны два цикла древнегреческих мифов, для которых характерна строгая пространственная ориентация: цикл мифов, посвящённых богиням Лето и Артемида, связанный «с севером, с гиперборейцами, жившими где-то на север от Греции». Пусть «локализация гиперборейцев, как и каждого мифического народа, очень запутанная и неопределённая, но само имя их показывает, что их реальный прототип находился где-то в направлении на север или на северо-северо-восток от собственно греческих земель». [1] Где-то на Дунае или в Крыму. Хотя по мере расширения греческого мира «местожительство мифического народа отодвинулось» от Дуная и достигло в конце концов Ледовитого океана. [2] Греки как будто всё время отодвигали гиперборейцев на границы своего мира. Но вполне возможно гиперборейцы сами отодвигались, расширяя свой собственный мир. Цикл мифов, посвящённый Деметре и Персефоне, связан с югом, с Критом. «Имя Персефоны не этимологизируется из греческого и, как полагают, принадлежит языку древнего, догреческого населения. Есть сведения, что ритуальная процессия в честь Деметры была учреждена ещё пелазгами». [3] Культ Артемиды на острове Делос в свою очередь поддерживался гиперборейцами, которые «издавна посылали на Делос посольства с приношениями». [4] Указанные мифологические циклы, следовательно, имели не только пространственную, но и политическую ориентацию. А это значит, если между славянами и греческим миром никогда не было «непроходимой пропасти», [5] что мифологические системы славян и греков тоже были близки, и следовательно «громовый знак», которым русские и белорусские крестьяне вплоть до нашего времени украшали свои избы, служил не только оберегом и розой ветров, но имел другое, более древнее значение  Возможно, каждый лепесток «громового знака» был знаком какого-либо бога, а вместе с ним какого-либо народа. В 980 году князь Владимир учредил «пантеон славянских богов и богинь», в который вошли «Перун, Стрибог, Дажьбог, Хорс. Симаргл и богиня Макошь». [6] Шесть богов для шестилепесткового громового знака. Пантеон Владимира был «стройной искусственной системой», [7] которую отличал «явно дружинно-княжеский подбор богов», [8] исключивший «такие устойчивые в народной среде божества как Род» «или Велес». [9] А это значит, что пантеон Владимира не был и в полной мере славянским. Боги, которые вошли в него, должны были оформить пространство, небо и землю, стянуть его, подобно тому, как это делали греческие боги, и в любом случае собрать дары. «Мать Артемиды, Лето, происходит из страны гиперборейцев, и именно оттуда она прибыла на юг в греческую зону». «Отцом Артемиды» «в позднее время» считали «даже гиперборейца Описа». [10] А за нею тянулись гиперборейцы с дарами. Конечно, расчёты князя Владимира вряд ли могли повлиять на смысл громового знака, который был значительно старше этих расчётов и пережил их, скорее наоборот, поскольку изначально он символизировал собой благоустроенное пространство, мир и богатство.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 374-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 377-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 370-я.

[6] Здесь же, страница 366-я.

[7] Здесь же, страница 369-я.

[8] Здесь же, страница 368-я.

[9] Здесь же.

[10] Здесь же, страницы 374-я и 375-я.

Чтение событий

Среда, Август 23rd, 2017

Orhan Pamuk. Dzhevdet-BeiРеволюция совершилась. Османы исчезли. Установилась республика. Обнаружились два вида времени, различавшиеся тем, что одного времени всегда недоставало, а второе было в избытке, а дальше два вида людей: одни купались в потоке времени, а другие собирали его по каплям и ничего не умели собрать — последним «времени всё не хватает», [1] а первые не могут в это поверить: «Времени ему не хватает!» [2] Времени достаточно. Сущностные отличия времён хорошо видны. Время, находившееся в избытке, суть повседневность, а время, сочившееся по каплям, — событийность. Из этого не следует, что обыденность не знает событий, знает, но это события повторяющиеся, однажды они были заведены, может быть сотни лет назад, и завод их ещё не закончился. В силу того, что они повторяются, события повседневности известны заранее, например, праздники или следующие за ними будни. Требуя труда и таланта, праздники и будни, однако, не являются следствием своеволия. Не мы установили этот порядок и не нам его отменять. Нужно только «работать, любить, есть, пить, смеяться» [3] — время будет течь само. Но если повседневность удаётся отменить, то она становится событийностью, которая требует своеволия и недюженных сил: «нужно держаться как можно дальше от обычной жизни, от всего заурядного». «Нужно жить громко!» «Нужно преодолеть очарование повседневной жизни и её маленьких радостей». [4] Потока времени для событийности не существует, только фрагменты: жизнь одна, «а потом — всё, конец». Поэтому «в жизни нужно что-то сделать, чтобы она не осталась пустой. Нужно всё преодолеть и чего-то добиться. И чтобы другие это заметили». [5] Воли требует не только событие, но и знание о возможности события: «я многому научился в Европе. Я уже не буду лентяем, каким был раньше. Не буду довольствоваться малым». [6] Я наполню жизнь событиями. Однако, несмотря на сказанное, не всякое событие легко отнести к тому или другому времени, если даже война поглощается обыденностью. «Каждые лет пять непременно начиналась какая-нибудь война». Но «войны точь-в-точь похожи одна на другую, как и вообще все мужские споры». Скоро «в Европе начнётся война». [7] Ещё одна. Может быть, она станет событием… Что уж говорить о стихах, которые тоже часть обыденности: «засиживаюсь на работе допоздна», а «дома пишу стихи. Мне этого достаточно». [8] “Поэзия — занятие для безропотных», хотя это и кажется сначала парадоксом. [9] Книги могут быть событиями, если только прочитаны и вошли в состав речи, но «на книги» «тоже времени нет». [10] А те, кто купается во времени, не нуждается в книжных событиях. Событием могут быть деньги. Но оказывается, что и они только инструмент: «с этими деньгами я добьюсь всего». [11] Чего всего?

[1] Орхан Памук. Джевдет-бей и сыновья: роман. Перевод М.С.Шарова. Санкт-Петербург: Амфора: тид Амфора. 2007. Страница 143-я.

[2] Здесь же, страница 144-я.

[3] Здесь же, страница 158-я.

[4] Здесь же, страница 155-я.

[5] Здесь же, страница 152-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 119-я.

[8] Здесь же, страница 150-я.

[9] Здесь же, страница 153-я.

[10] Здесь же, страница 135-я.

[11] Здесь же, страница 153-я.

Османское счастье

Воскресенье, Август 20th, 2017

Orhan Pamuk. Dzhevdet-BeiЧеловека должно создавать по английским лекалам, народ — по французским. Люди живут «по-идиотски. Болтая». “Позёвывают, покуривают, несут всякую чушь». [1] Они погружены в «религию, страх, замшелые догмы, затверженные наизусть… В результате учатся только одному — гнуть шею». [2] “Никчемные люди», но счастливые. «Революция нужна, но кто её будет делать? Никто их не научил…» [3] О содержании османского счастья можно спорить, но так или иначе оно становится препятствием для революции, которая как будто является синонимом развития. Необходим человек, не обладающий счастьем. И народ ему под стать. Лучший способ воспитания такого человека — рационализм, лучшие рационалисты — торговцы. Есть, конечно, недостижимый «свет разума», но хорошо уже и то, что торговец «не ценит ничего, кроме денег». Это делает его рационалистом. И воспитывать человека следует в его доме. «В доме торговца, особенного такого, который» «начал с нуля, всё строится на денежных расчётах. В таком месте живёт разум, а не страх», [4] а вместе с ним — свобода, пусть свобода, подобно счастью, не имеет самостоятельного значения. Значение имеет «могущество». Так «могущество Британии объясняется тем, что личность, отдельный человек обладает там большей свободой по сравнению с другими государствами. Вот этой-то свободы у нас и нет». [5] Можно было бы согласиться с тем счастьем, которого достигли османы, но счастье перестало приносить им могущество. Но народ, теряющий силы, не может положиться только на работу торговли, слишком медленную для тех, кто видит растущую мощь других государств, и на порождаемого ею мягкий, интеллигентский, семейный рационализм. Нужна революция в самом французском смысле слова: «Где бы установить гильотины? На площади перед мечетью Султан-Ахмет! Работы им будет не на один день». «Иначе нам из мрака не выбраться». «Да, гильотины. Никакого снисхождения. Нужно всё вырвать с корнем. Безжалостно!» «Только так сюда сможет пробиться свет». Гильотина создаст невиданное прежде пространство большого, народного рационализма, не повредив рационализму интеллигентскому, поскольку торговцев «не тронут». Достанется только «султанам, принципам, пашам, всем их отродьям и подпевалам». [6] Разумеется, тот, у кого «нет связей с Парижем», [7] сделать ничего не сможет. «А в Париже полным-полно тех, кто знает, что такое троянский конь. Какое это иногда удовольствие — поговорить с европейцами». Если речь о настоящих европейцах, таких как «Вольтер, Руссо, Дантон». [8] И эта линия воспитания тоже имеет своей целью могущество, поскольку французская гильотина, подобно свободе британцев, является объяснением могущества Франции. Древнюю удачу, которая сопутствовала османам в течение столетий, можно приравнять к свободе британцев, а там и к гильотине французов, как инструмент могущества, но, правда, она обратилась в конце концов обыкновенным тихим счастьем, которое, однако, уже не приносит могущества, а медленно его истощает. Придётся османам от счастья освободиться.

[1] Орхан Памук. Джевдет-бей и сыновья: роман. Перевод М.С.Шарова. Санкт-Петербург: Амфора: тид Амфора. 2007. Страница 94-я.

[2] Здесь же, страница 88-я.

[3] Здесь же, страница 92-я.

[4] Здесь же, страница 89-я.

[5] Здесь же, страница 88-я.

[6] Здесь же, страница 98-я.

[7] Здесь же, страница 85-я.

[8] Здесь же, страница 96-я.

Государь, Поэт и Екатеринбург

Пятница, Август 18th, 2017

Vladimir Shkerin. Ot tainogo obchestvaВ 1826 году Степан Дмитриевич Нечаев оказался в Екатеринбурге в связи с проводившимся здесь расследованием беспорядков на железоделательных заводах. Свою задачу он видел в том, чтобы уяснить роль, которую в них могли сыграть старообрядцы, но, кроме прочего, интересовался общественными следствиями, которые были вызваны посещением Екатеринбурга императором Александром I в 1824 году. В Екатеринбурге государь увидел много отрадного. Но замечания, которыми С.Д.Нечаев сопроводил свои разыскания, наводят на мысль о том, что Государь был натурой значительно более поэтической — восторженной, возвышенной, открытой, полной различных планов и веры в их осуществление, — нежели Поэт, поэтичность которого то ли была утрачена в связи с переменой царствования, то ли поблёкла в виду города, который богател, развивался и в своих мечтах не уступал царю. При подъезде к Екатеринбургу государю поднесли пушечное ядро. Александр I внимательно осмотрев и даже измерив его кружалом, заявил, что «мало ещё видел подобной чистоты и верности снарядов». [1] Изобретателем «машины для полировки артиллерийских ядер» [2] был Григорий Федотович Зотов. Два дня спустя, осмотрев Верх-Исетский корнета Яковлева завод, который «красивостью своего устройства, местоположением и великолепными строениями как бы составлял лучший квартал Екатеринбург», [3] государь пожелал узнать имя того человека, который «довёл Верх-Исетский завод до столь приметного состояния», и снова услышал имя Зотова, управлявшего заводом в течение двадцати лет. [4] Зотов был представлен государю, государь не раз беседовал с ним, и позднее заметил, что «в первый раз встретил в жизни мужика с таким светлым умом и открытостью во всех отраслях горного искусства». [5] Г.Ф. Зотов был крестьянином по своему состоянию. Под стать ему был Егор Артемьевич Китаев, «современный» управитель Верх-Исетского завода завода и изобретатель «первой отечественной «размолочно-промывательной» машины для обработки золотых песков. [6] Вот бы Степану Дмитриевичу восхититься этими гениями. Однако он сосредоточен на том, что оба «покрывают особенною защитою таватуйских перекрещенцев», [7] т.е. старообрядцев, живших в скитах на озере Таватуй, в лесной даче Верх-Исетского завода». [8] И такое его отношение не было исключением. Так государь договорился с Якимом Рязановым о разыскании сибирского золота, а Нечаев разузнал, что Рязанов — старообрядец. Но в этом не было открытия. В Екатеринбурге «сложился в течение первого столетия его существования самый крепкий раскольничий центр, уступавший только Москве», [9] “купеческая верхушка» города была «сплошь ревнители «древляго благочестия», [10] и значит, указывать лишний раз на веру екатеринбургских купцов не было никакой нужды, кроме недоброжелательства. Поэтический дар С.Д.Нечаева в Екатеринбурге заметно гас.

[1] Злоказов Л.Д., Семёнов В.Б. Старый Екатеринбург, цитата. — Владимир Шкерин. От тайного общества до Святейшего Синода: декабрист С.Д.Нечаев. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета. 2005. Страница 100-я.

[2] Здесь же, страница 97-я.

[3] Злоказов Л.Д., Семёнов В.Б. Старый Екатеринбург, цитата. — Здесь же, страница 107-я.

[4] Они же. — Здесь же.

[5] Они же. — Здесь же, страница 110-я.

[6] Они же. — Здесь же, страница 109-я.

[7] С.Д.Нечаев, Записка о сектах, цитата. — Здесь же, страница 108-я.

[8] Здесь же.

[9] Д.Н. Мамин-Сибиряк. Город Екатеринбург, цитата. — Здесь же, страница 94-я.

[10] Здесь же, страница 95-я.

Творите, братья!

Среда, Август 16th, 2017

Vladimir Shkerin. Ot tainogo obchestvaПоездка русского поэта на Кавказ непременно поднимает водную тему, но поездка Степана Дмитриевича Нечаева в Кисловодск в 1823 году вызвала в его творчестве целую речную феерию, которая требует объяснения, поскольку воды были для него только предлогом. Исследователи даже не вполне уверены, прошёл ли он курс лечения, хотя, конечно, у врачей побывал. В остальном его поездка была довольно странной для «гражданского чиновника, находящегося в отпуске», [1] достаточно сказать, что не один раз ему приходилось прибегнуть к защите казаков, чтобы, например, посетить «противоположный берег бурного Терека». [2] И Терек, разумеется, стал героем стихотворения: «Я посетил обширный сад По долам Терека цветущий». [3] Возвращаясь домой он отправился кружным путём через Моздок, Кизляр, Астрахань и Сарепту и, конечно, заговорил «о любимой русской реке Волге»: «…царица рек обилие зыбей Вращает медленно широкими браздами, Чтоб данью, собранной от снеговых вершин Валдая, Веси и Рифея Зной лютый утолить полуденных вершин». [4] Ожидая «возвращения на родные донские берега», а он уроженец Данкова, он пишет: «Где тихий Дон, свою оставя колыбель Струями плещется, как счастливый младенец — Где в юности моей, брегов его владелец, Я в первый раз прижал пастушечью свирель К устам…» [5] Но главное свое кавказское стихотворение он посвятил ручью Улькуш: «Ты в юности мечтал счастливой, Преодолев вражду препон, Великолепное теченье Рекой широкой простирать И дальних стран благословенье В маститой старости пожать». [6] Но Улькуш должен отдать свои воды другим рекам, а с ними как будто и своё имя. Но поэт уверяет, что «…мрак забвенья Не будет участью твоей: В священный час уединения, Беседуя в тиши ночей, Ты разделил свои печали С Егокой», — то есть с поэтом, поскольку «под сиим именем горские народы разумеют своих бардов» — «Русской стороны», и обещает, что «Улькуши имя пронесётся На отдалённых берега, И стон твой тихо отзовётся Во всех чувствительных сердцах». [7] Возможно на образ Улькуша повлияло знакомство поэта с Шором Ногмовым лингвистом, составителем первой кабардинской азбуки и грамматики и тоже поэтом, но в общем речная тема, захватившая С.Д.Нечаева, происходит, видимо, из сближения «рек» и «народов», которое однажды в его стихах проявилось, во всяком случае народы по его мнению обретают жизнь посредством рек: «Твой грозный царь, Эльбрус великолепный», у ног которого «кипит вражда», «глядит с спокойством неизменным На пагубу племён, которым жизнь даёт Шумящими со скал его реками». [8] Река — народ, и дальше — язык и поэзия. И значит, можно составить представление о том, какого рода водами интересовался поэт на Кавказе. Искал собратьев.

[1] Владимир Шкерин. От тайного общества до Святейшего Синода: декабрист С.Д.Нечаев. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета. 2005. Страница 90-я.

[2] С.Д.Нечаев, цитата. — Здесь же.

[3] Он же, цитата.- Здесь же, страница 90-я.

[4] Он же, цитата. — Здесь же, страница 92-я.

[5] Он же, цитата. — Здесь же, страницы 92-я и 93-я.

[6] Он же, цитата. — Здесь же, страница 86-я.

[7] Он же, цитата. — Здесь же.

[8] Он же, цитата. — Здесь же, страница 66-я.

Византия. Сердцевина

Вторник, Август 15th, 2017

Anna Komnin. AleksiadaИмператор Алексей I Комнин лелеял, пестовал и воспроизводил византийский двоичный код. Когда он ещё не был императором, он подавил мятеж Руселя на востоке, а затем вместе с этим Руселем, [1] которого он отказался наказывать, отправился на запад, чтобы расправиться с новым мятежом. К мятежу к этому времени примкнуло «столько воинов, что у Ромейской Империи сохранилось только малочисленное войско», [2] поэтому Алексею пришлось «больше полагался на ум и военное искусство», нежели на «войско». [3] Ум Алексея уравновесил «силу и опытность» противника, и значит, исход противостояния должна была решать судьба. Но Судьба заведомо стояла на стороне ума, поскольку занималась тем же, чем был занят ум — она делила всякую вещь на две части. Правда, кажется, что Алексей делит на три части. Так он делит войско, оставляя на поле боя две части, а третью отправляя в засаду, но эту часть, отправленную в засаду, скорее всего, тоже делит на две. Всего частей становится четыре, две на поле, две в засаде. Во всяком случае в ходе битвы он использует засаду дважды, и историкам известно, что во второй раз он отправил в засаду именно две части, создав тз них две последовательных ловушки. Войско в целом делится на две части — засадную и открытую, но при этом является одной частью более широкого войска, поскольку есть ещё союзники. Союзники Алексея — турецкие отряды, союзники мятежников — печенежские, которых Анна называет скифами. Двоичный код охватывал, таким образом, и войско мятежников, и проникал дальше, в будущее, где находилась Анна, византийский историк, дочь Алексея Комнина. Внук мятежника, с которым сразился Алексей, стал мужем Анны, он тоже был историком, неоконченный труд которого Анна взялась продолжить. На самом дальнем конце этих двоящихся тропинок находятся две книги, Анны и её мужа. Пленив мятежника Алексей «не коснулся глаз пленника». [4] Анна находит человеколюбию Алексея моральное объяснение: «не таков был Комнин, чтобы преследовать своих противников, после того как они попали в плен: он считал, что само их пленение на войне вполне достаточное наказание. Поэтому он относился к пленным с человеколюбием, дружелюбием и уважением». [5] На самом деле он следил за тем, чтобы двоичный код не прерывался. Пленив мятежника, он решил сопроводить его некоторое время, и полагаясь на двоичный код, предоставил в распоряжение пленника оружие и даже, видимо, намеренно уснул в его присутствии. «Бог, словно драгоценность, охранял моего отца и предназначал его для более высокой участи, желая с его помощью вновь возвысить ромейский скипетр». [6] И пленник, видимо, тоже обеспокоенный судьбой кода, не позволил поднять меч на спящего Алексея. Нет ничего более драгоценного, чем код. Так, может быть, двоичный код и есть Бог? Или Судьба? Бог — Судьба.

[1] Я.Н. Любарский. Комментарий. 58. — Анна Комнина. Алексиада. Перевод Я.Н.Любарского. Санкт-Петербург: Алетейя. Издание 3-е, исправленное и дополненное. Страница 399-я.

[2] Анна Комнина. Алексиада. Страница 10-я.

[3] Здесь же, страница 11-я.

[4] Здесь же, страница 17-я.

[5] Здесь же.

[6] здесь же.

Внутренняя сторона кода

Понедельник, Август 14th, 2017

Anna Komnin. AleksiadaЮный Алексей Комнин нашёл границу, за которой двоичный код перестаёт быть культурным феноменом, а максима «разделяй и властвуй» перестаёт иметь практическое значение. Участвуя в подавление мятежа Руселя, «одного из полузависимых норманнских военачальников на византийской службе», [1] Алексей обнаружил не одного противника, а сразу двух: «как раз в это время из внутренних стран Востока явился с огромным войском варвар Тутах с целью опустошить ромейские земли». [2] Справиться с двумя противниками Алексей не смог бы. Положение его осложнялось тем, что Русель «встречается с Тутахом, домогается его дружбы и умоляет стать союзником». [3] Русель считал, видимо, что этот мир закодирован каким-то другим, не двоичным кодом. «Алексей предпринимает на это» совсем другое «ответное действие: он ещё быстрее располагает к себе варвара и привлекает его на свою сторону речами, дарами и всевозможными ухищрениями», [4] включая обещание значительной суммы денег, если Тутах схватит Руселя и передаст его Алексею, [5] но делает это не ради союза, а ради того, чтобы, следуя коду, разделить возможный союз противников. Тутах соглашается, захватывает Руселя, но денег не получает: у Алексея денег не было, Император по векселям, выданным его полководцем, платить не поспешил. «Деньги не то чтобы шествовали, как говорится в трагедии, ногою медленной, а не появлялись вовсе». [6] Алексей решает обратиться за помощью к жителям города Амасии. Города Византии обладали самоуправлением. Алексей обратился к народному собранию, которое немедленно распалось на две части, на тех, которые «не хотели отпускать Руселя и подбивали толпу схватить его» и других, которые «неистовствуя» «хотели даже похитить Руселя и освободить из оков». [7] И в том и в другом случае город не участвовал бы в финансировании сделки между Алексеем и Тутахом, но, так или иначе, горожане раскололись на две партии. Алексею удалось их утихомирить, но он знал, что «чернь обыкновенно в решающий момент меняет своё мнение, тем более если её подстрекают дурные люди», [8] и решил упредить заведомую перемену. «Он сделал вид, что ослепляет Руселя», то есть делает так, чтобы горожане подумали, будто он обрывает ветвление двоичных кодовых тропок. И «это лицедейство, будто на сцене разыгранное, побудило всех, как местных жителей, так и и чужеземцев, внести, наподобие пчёл, свою долю в общий сбор». [9] Весть о жестокости Алексея была, однако, совсем иначе встречена в царственном городе. Видимо, представление о границах, за которыми код нельзя было использовать, было общим. Но удивление сменилось там радостью, когда стало ясно, что Алексею удалось сочетать ловкость и человеколюбие. Видя “сверкающие как молния глаза Руселя», люди думали, что видят сон, волшебство или «что-то в этом роде». [10] Алексей остался на внутренней стороне кода.

[1] Я.Н. Любарский. Комментарий. 32. — Анна Комнина. Алексиада. Перевод Я.Н.Любарского. Санкт-Петербург: Алетейя. Издание 3-е, исправленное и дополненное. Страница 394-я.

[2] Анна Комнина. Алексиада. Cтраница 6-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же

[5] Здесь же, страница 7-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 8-я.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же.

[10] Здесь же, страница 9-я.

Наблюдатель любит тебя

Воскресенье, Август 13th, 2017

Walter Benjamin. Maski vremeniГородская толпа, лишённая типов, превращается в обычное стадо. Город, лишённый типизированной толпы — в джунгли, прерии или саванны. Герой, оказавшийся в этом городе, может быть только траппером, пионером или индейским охотником. Фенимор Купер со своими книгами пришёл в Париж как раз к тому времени, когда литература, воспевавшая типы, сходила на нет. Литераторы с воодушевлением признали влияние Купера и никогда не скрывали его: парижские писатели тоже обещали читателю показать «дремучие леса и прерии» Парижа, [1] а также их обитателей — «могикан в пенсне» и «гуронов в сюртуках». [2] Дикий город, однако, не только ничего не давал наблюдателю, но скорее отнимал у него его объект наблюдения, поскольку наполнился типами значительно более общими и архаичными, чем те, которые удалось выделить из толпы французской физиогномике и «физиологической литературе», — и в первую очередь племенами, как местными, так и пришлыми. Наблюдатель, последовательно отказавшийся от какого-либо структурирования толпы, опирающийся исключительно на «асоциальное начало», должен был признать, что его наблюдение «полностью погружено в жестокость», [3] а следовательно, не наблюдает и субъекта. Наблюдение требовало привнести в Париж сюжет, «детективный сюжет», а значит, некую «логическую конструкцию», «пробуждающую интерес» [4] к этому месиву естественной жизни, но самое главное, дающему ей структуру, а наблюдателю — инструмент. Детективный сюжет впервые появляется в Париже «с переводами рассказов По», который «первым обратился к опыту научного повествования» и «современной космогонии». [5] Наблюдатель соглашается со всеми элементами детективного сюжета за исключением того, который, кажется, только и позволяет «разуму проникнуть в эту заряженную аффектами атмосферу» — фигуры детектива, поскольку «по структуре его инстинктов самоотождествление с детективом для» наблюдателя «было невозможно». [6] Наблюдатель — не сыщик. В противном случае он мог бы удовлетвориться и ролью охотника в прериях. Всего элементов детективного сюжета пять: жертва, место, преступник, толпа, сыщик. Вальтер Беньямин, объединяя первые два, говорит, что элементов — четыре. Отметая один из элементов сюжета, наблюдатель должен не только иметь для этого основания, а он не хотел бы смешиваться с жизнью, чтобы держать дистанцию с ней, но должен чем-то этот элемент возместить. Пятый элемент детективного сюжета для наблюдателя — любовь. Благодаря любви меняется роль толпы: «на первый взгляд её роль может показаться негативной, но это не так. Видение, завораживающее эротически настроенного наблюдателя, в толпе не просто от него уходит — только благодаря этой толпе оно и приходит к нему. Восхищение городского жителя — любовь не столько с первого, сколько с последнего взгляда». [7] Она наступает тогда, когда объект наблюдения скрывается, и наблюдателя посещает мысль, что он больше никогда его не увидит. Но толпа, вступившая с любовью наблюдателя в реакцию, непременно возвращает ему объект наблюдения.

[1] Вальтер Беньямин. Шарль Бодлер. Поэт в эпоху зрелого капитализма. Перевод Сергея Ромашко. — Вальтер Беньямин. Маски времени: эссе о культуре и литературе. Санкт-Петербург: Symposium. 2004. Страница 88-я.

[2] Здесь же, страница 89-я.

[3] Здесь же, страница 91-я.

[4] Здесь же, страница 90-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 91-я.

[7] Здесь же, страница 94-я.

Счастье близко, но невозможно

Суббота, Август 12th, 2017

Walter Benjamin. Maski vremeniОбъект наблюдения укрывается от наблюдателя, пользуясь тем, что наблюдатель не желает только наблюдать, но стремится действовать, жить и быть счастливым, хотя считается, что объект наблюдения укрыт толпой. На самом деле его укрывают предрассудки, заблуждения и страхи наблюдателя, например, его вера в городские типы. Городские очерки, известные как «физиологии» как раз «пестрели типажами, встречающимися тому, кто оглядывал рыночную площадь. Не было фигуры парижской жизни, от юркого уличного торговца на бульварах до франтов в оперном фойе, которая не была бы обрисована физиологическими очерками», [1] но все эти фигуры «никогда не выходили за пределы чрезвычайно ограниченного обывательского кругозора», [2] хотя основывались на достижениях физиогномики восемнадцатого века. Вера в типы прямо вела к «масштабным высказываниям», [3] которые стали настолько обычными, что перестали казаться курьёзными, вроде того, что «гений настолько виден в человеке, что даже самый большой неуч, оказавшись в Париже и столкнувшись с великим художником, тут же поймёт, к чему он прикоснулся». [4] Исчерпав городские типы, физиологическая литература принялась за типы городов, животных и в конце концов народов. [5] Физиологическую литературу в целом отличала «безмятежность», [6] которая происходила из «ужесточения цензурных мер», [7] приведшая, видимо, к тому, что наблюдатель стал наблюдать свои собственные желания. Правда, такой подход к описанию городской жизни не мог держаться долго, поскольку люди знали друг друга не как безобидных и безмятежных типов, никогда не выходящих из границ заданных цензурой, но как, например, знает «кредитор должника, как продавец покупателя, как работодатель служащего». [8] Знание типов, известное как «знание людей», перестало вскоре иметь отношение к знанию и оказалось лишь «одним из идолов, которых уже Бэкон поселил на рынке». [9] Наблюдатель не может основывать своё наблюдение на заблуждении. Шарль Бодлер, один из великих наблюдателей, как раз «этому идолу не поклонялся. Вера в первородный грех хранила его от веры в знание людей». [10] Толпа, правда, никуда не исчезла. Но она теперь была не столько заблуждением, сколько внешним препятствием, хотя наблюдатель помнил о том, что она может стать его мороком снова. Знание типов сделалось только моментом наблюдения — «определение типажей значит для» литературы теперь «не много; она больше интересуется функциями, присущими человеческой массе в большом городе» [11] и среди них в первую очередь той, что позволяет ей укрывать от взгляда наблюдателя объект наблюдения. Не исключено, что это свойство тоже происходит из стремления наблюдателя к жизни и счастью. Не жить. Не быть счастливым. Это касается и литератора. Счастливый наблюдатель не может наблюдать.

[1] Вальтер Беньямин. Шарль Бодлер. Поэт в эпоху зрелого капитализма. Перевод Сергея Ромашко. — Вальтер Беньямин. Маски времени: эссе о культуре и литературе. Санкт-Петербург: Symposium. 2004. Страница 80-я.

[2] Здесь же, страница 81-я.

[3] Здесь же, страница 85-я.

[4] Оноре Бальзак, цитата. — Здесь же, страница 86-я.

[5] Здесь же, страница 81-я.

[6] Здесь же, страница 82-я.

[7] Здесь же, страница 81-я.

[8] Здесь же, страница 85-я.

[9] Здесь же, страница 86-я.

[10] Здесь же, страницы 86-я и 87-я.

[11] Здесь же, страница 87-я.

Книга

Пятница, Август 11th, 2017

Zeev Bar-Sella. Aleksandr BeliaevРеконструкция человеческого тела, включая почти полное его исчезновение, не отменяет человека. Суть человека не отменяется и в связи с изменением среды обитания. Наконец, человек остаётся человеком после переделки сознания. Нет средств, чтобы отменить человека. Но потребность в том, чтобы «переделать природу и человека», «превратить человека в сверхсущество», [1] однажды возникнув, сохранялась на протяжении по крайней мере первой половины двадцатого века, и прежде всего потребность в переделке сознания, поскольку сознание казалось наиболее пластичной частью человека. За переделку его брались тайные учителя, использовавшие гипноз, снадобья и физические тренировки, и немалого добившиеся: их педагогика выдавала «истериков, каталептиков, припадочных разного вида и просто психически больных людей», [2] но одновременно поставляла «юношей-феноменов», которые «вырабатывали в себе сильные электрические заряды, зажигавшие лампочку накаливания, дающие крупные искры, окружающие ореолом их тела. Другие видели в темноте. Затем следовали специалисты иного рода: услышав несколько слов собеседника, наблюдая его лицо, движения, внешние признаки, они безошибочно рассказывали о ближайших событиях его жизни». [3] Высшим достижением являлась способность к левитации, то есть к полёту одним усилием мысли, а значит, левитацию следует понимать как феномен психический, но эта способность тоже не отменяла человека. Герой повести Александра Беляева «Ариэль», благодаря этой способности спасает ребёнка упавшего в колодец. И как будто обретает смысл для своей удивительной способности. «Ариэлю предназначена роль Спасителя. И теперь он пойдёт к униженным и оскорблённым, к самым последним из последних людей на земле — париям». [4] Но если и так, что к человеческой сущности он сможет добавить? Или что сможет от неё отнять? Ни тело, ни среда, ни сознание не исчерпывают человека, а левитирует как раз тело и сознание, но это обстоятельство и возмущает человека, поскольку он стремится измениться в своём существе, а средств, ведущих к этому у него нет. Александр Беляев написал свою книгу «под впечатлением от чтения Нилуса в 1917 году», когда ещё «теплилась надежда на то, что из мрака и крови всё-таки родится новый Спаситель», [5] и природа человека будет решительно изменена, но когда он опубликовал её надежд этих, казалось, уже не оставалось. И верно, если признать нового человека, то придётся признать и то, что Спаситель приходил, а его никто не видел. Но, может быть, он явился в виде книги.. Когда книга Александра Беляева в сентябре 1941 года поступила в продажу, «замкнулось кольцо блокады. И, значит, за пределы Ленинграда роман не вышел». «Так что массового читателя роман обрёл лишь с 1956 года. Но то был действительно массовый читатель». [6] И если читатель прочитал то, что написал писатель, то значит, читатель «Ариэля» согласился с тем, что новый человек создан. И Спаситель приходил.

[1] Зеев Бар-Селла. Александр Беляев. Москва. Молодая гвардия. 2013. Жизнь замечательных людей: выпуск 415. Страница 353-я.

[2] С.А.Нилус, цитата. — Здесь же, страница 344-я.

[3] Александр Беляев. Ариэль, цитата. — С.Н.Нилус, указание. — Здесь же, страница 345-я.

[4] Здесь же, страница 353-я.

[5] Здесь же, страница 355-я.

[6] Здесь же, страница 336-я.