Archive for Июль, 2017

«Город вертикальных теней»

Воскресенье, Июль 16th, 2017

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaЗначения, сходные с теми, которыми обладает петербургский жёлтый цвет, обладает пластика фасадов и тень. И всё это значения имперские, хотя возникают они из природных условий. Жёлтый должен восполнить недостаток солнечных дней, «разностильный декор» — «неустанно приумножает вертикальные тени», вызванные низким солнцем, благодаря которым «нас не утомляет ни длина, ни прямизна петербургских фасадов», [1] а недостаток тени, который восполняет декор, происходит из того, что Петербург «вычерчен по линейке», его кварталы огромны, а дома длинны. [2] Петербург мог бы стать ещё одним европейским средневековым городом, — и был момент, когда он им почти стал, — для которого характерна «богатая светотень», но тогда ему не понадобился бы «ни ордерный декор, ни ниши, ни статуи». Но Петербург не стал средневековым городом. И должен был создавать свою светотень новыми, не средневековыми способами. Он призвал «Франческо Бартоломео Растрелли, классицистов и (в меньшей степени) эклектиков. Петербургу необыкновенно повезло, что в период большого строительства под эгидой самодержавной власти» «здесь господствовал крупномасштабный ордерный классицизм, перешедший в ампир». [3] Но это везение нисходило на город ещё много раз, каждый раз позволяя ему сохранять или «подновлять» «панораму классицистического центра». «И ещё раз повезло Петербургу, когда большевистское правительство выехало из него». «Тем самым классицизированный центр города был законсервирован, а после 1932 года» — и это ещё одна удача — «реабилитирован и даже обернулся национальной гордостью, потому что партийным бонзам классицизм пришёлся по вкусу». [4] Все удачи Петербурга, во-первых, связаны с империей, будь это империя самодержавная, будь коммунистическая, а во-вторых, не могут быть названы в полном смысле удачами, поскольку представляют собой рациональное приспособление города к условиям окружающей среды, за исключением одной — империи. Империя — фундаментальная удача Петербурга, поскольку не было такой силы в мире, кроме империи, которая отважилась бы основать столицу «близ полярного круга», [5] и перенести под его относительно слабое солнце «архитектурные формы», возникшие в средиземноморском климате как раз для защиты от мощного южного солнца, но зато «оказавшиеся наиболее эффектными в чисто художественном отношении». [6] У империи свои отношения с солнцем Петербурга, которое расположено невысоко над горизонтом, но летом «совершает почти полный круг над горизонтом и успевает осветить город со всех сторон — явление для других мегаполисов невероятное, — оно, заходя чуть ли не на севере, дарит широкую вертикальную тень каждому выступу, каждому углу, каждому дому, хоть ненамного отклонившемуся фасадом от светила. Вертикальные тени в Петербурге настолько шире горизонтальных, что, несколько утрируя, его можно назвать городом вертикальных теней». [7] Хотя «мы этого почти не замечаем», [8] поскольку вертикальные тени это метафизика, а мы думаем о том, что над ней. Империя знает про нас всё. Она говорит: вот вам для веселья декор, вот вам для тепла жёлтый цвет, вот вам тень для размышлений.

[1] Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016. Страница 125-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 126-я.

[5] Здесь же, страница 124-я.

[6] Здесь же, страница 126-я.

[7] Здесь же, страница 123-я.

[8] Здесь же.

Город жёлтого цвета

Суббота, Июль 15th, 2017

Aleksandr Stepanov. Fenomenologia«Солнечных дней в Петербурге — один из пяти. Выкрашенные жёлтым, бирюзово-голубым, зелёным, тёмно-красным колерами фасады спасают нас от уныния. Зрелище, пожалуй, было бы даже аляповатым, если бы они были закрашены сплошь — без белых вертикалей коллонад и горизонталей антаблементов. Ордерная белая канва играет в пасмурный день такую же роль, как пластическая разработка фасадов — под лучами солнца». [1] Цветовая гамма, использованная архитекторами города «от барокко до ампира», [2] радовала глаз петербуржцев пока не случилась «расправа с декабристами». «Жизнерадостность вышла из моды». «Город становился всё более тусклым — притом что в 1843 году было разрешено [3] «расписывать обывательские дома снаружи разноцветными красками». [4] Город стал более красочным, его архитектура была прекрасна, но он всё равно производил «довольно унылое впечатление». [5] Большую часть ответственности за это уныние нёс на себе жёлтый цвет. Цвет, который должен был напоминать жителям северного города о солнце, лете и тепле, стал вызывать ассоциации с сумасшедшим домом и угнетением: «Великолепный жёлтый дом, Где сумасброды с бритым лбом, Где пленники слепых дурачеств, Различных званий, лет и качеств Кряхтят и пляшут под ярмом». [6] Через сто поэты начала девятнадцатого века снова «утрачивают былую радостную «солнечность», «светоносность» жёлтого цвета. [7] Их отношение к жёлтому наследует отношению к нему Петра Вяземского, но наследует не прямо, а через некоторое состояние, когда жёлтый снова обретал смысл светоносности, радости и тепла, но ко времени Блока опять его утратил, вызвав в свой адрес немало язвительных выпадов. Когда жёлтый цвет снова обрёл положительное значение в третий раз неизвестно, хотя для его возвращения, думается, хватило одной послереволюционной зимы, но «в наше время желтизна Петербурга, чаще всего классицистическая, вызывает ассоциации с солнечным цветом, южным теплом, золотым великолепием». [8] И на более глубоком уровне — с империей, поскольку жёлтый это цвет имперских учреждений: «жёлтый этот цвет Особенно льстит сердцу патриота». «начальство также в этом с давних лет Благонамеренное видит что-то, И вохрятся в губерниях сплеча Палаты, храм, острог и каланча». [9] Отношение к жёлтому выдаёт отношение к империи, независимо от того, каково его присутствие в картине города: он присутствует — и он радует, он присутствует — и он вызывает неприятие. Но, надо сказать, в силу своих физических особенностей он задевает чувства всех зрителей. Человек не может быть равнодушен к жёлтому, поскольку жёлтый указывает ему на общие условия его существования: тепло, солнечно, империя. Но человек может и не соглашаться: холодно, пасмурно, республика: «Туманным утром в конце февраля я прохожу мимо Медного всадника. Он устремлён в белёсую пустоту… Нет, никакой туман не может скрыть» — далее слова Осипа Мандельштама — «желтизну правительственных зданий». «Убеждаюсь, что жёлтый цвет самый — навязчивый». [10] Самый актуальный.

[1] Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016. Страница 130-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Семенцов С.В., цитата. — Здесь же.

[5] Тургенев И.С., Призраки, цитата. — Здесь же.

[6] Пётр Вяземский, цитата. — Здесь же, 131-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же.

[9] Толстой А.К. Портрет, цитата. — Здесь же, страница 132-я.

[10] Здесь же.

Мы сами

Пятница, Июль 14th, 2017

Zeev Bar-Sella. Aleksandr BeliaevПрепятствием для развития человечества является человеческое тело. Отмена, трансформация или хотя бы относительное ослабление его по отношению к эфирному телу, могло бы открыть пути, ведущие к счастью человечества. Тело человеку не нужно. Оно, будучи физическим носителем для человека, однажды превратилось в источник проблем для него. Человек, оставшись без тела, остаётся человеком, он способен мыслить, чувствовать и сопереживать другим людям, как это описано в повести «Голова профессора Доуэля». Человек способен перенести значительную часть своей культуры в эфир, сделать культуру невещественной и остаться человеком, как это происходит с героями «Радиополиса». Тело не является неизменным, навеки заданным, его можно изменять так, что не только трудно будет отличить мужчину от женщины, одни виды животных от других, но и человека вообще от животных вообще, как это происходит в романе «Человек-амфибия». Различные формы отмены тела приведут к отмене окружающей его среды, поскольку тело не ограничивается видимой телесной оболочкой, но является частью среды. Человек живёт не в теле, а в среде, но избавившись от тела, человек оставит среду, не считая, конечно, эфира, в котором будет находиться его сознание. Человечество связывает надежду на внетелесное существование не только с достижениями собственных науки и техники, но с предположением, что по тому пути, по которому оно идёт, уже прошли другие существа. Правда, человечество не учитывает того возможного обстоятельства, что существа, значительно опередившие его в развитии, могут из самых лучших побуждений поторопить человечество в его движении к бестелесному счастью. «Продавец воздуха», роман, повествующий о человеке, который задумал лишить нашу планету атмосферы, сжижая её и отправляя на Марс, не может служить метафорой существующего социального и экономического порядка, поскольку покупка и продажа воздуха является обычным делом: люди покупают воздух, поселяясь в чистых районах, отправляются за ним в горы, леса или к морям. Но земная атмосфера не нужна и марсианам, поскольку марсиане, «неспособные перенестись на другие планеты физически», «отыскали способ перемещать своё сознание в головы землян», [1] а значит, они, во-первых, могли насладиться земной атмосферой без того, чтобы перемещать её к себе, а во-вторых, сознанию, способному отделяться от тела, атмосфера вовсе не нужна, ни на Земле, ни на Марсе. Зато, если «лишить земной шар всей этой атмосферы», «жизнь прекратится, и земной шар станет таким же мёртвым телом, как оледенелая Луна». [2] «Продавцу воздуха» нет дела до человечества, до его телесной оболочки, он стремится к тому, чтобы перевести его на новый уровень существования — марсианский: «Земля умрёт, но Марс будет жить». [3] “Продавец воздуха» «смотрит на вещи и человечество не совсем по-человечески… Это взгляд сверху, взгляд чужого». [4] Чужой желает человечеству добра. Понятно. Однако человечество хотело бы само разделаться с телом, средой и с планетой.

[1] Зеев Бар-Селла. Александр Беляев. Москва. Молодая гвардия. 2013. Жизнь замечательных людей: выпуск 415. Страница 254-я.

[2] Александр Беляев. Продавец воздуха, цитата. — Здесь же, страница 251-я.

[3] Здесь же, страница 253-я.

[4] Здесь же, страница 252-я.

Говорит Москва

Среда, Июль 12th, 2017

Zeev Bar-Sella. Aleksandr BeliaevМосква, — «то, что когда-то было Москвой», [1] — обращённая в Радиополис, производит на впервые попавшего в неё человека впечатление «сумасшедшего дома»: «ходят по аллеям одинокие люди и разговаривают сами с собой». Но это впечатление быстро рассеивается: люди «беседуют по радиотелефону». [2] Радио вообще произвело грандиозные изменения в культуре города: «театров больше нет, то есть нет зрительных залов, одна сцена — сиди дома и смотри. И школьных зданий не нужно строить — один учитель вещает на сотни тысяч учеников. А свет и тепло тоже доставляют по радио». И даже возлюбленных. «Короче, всеобщее счастье!» [2] Однако радио произвело переворот не только в культуре — в самой природе человека, который утерял волосы, признаки, помогающие различать женщину и мужчину, и должен как будто в скором времени остаться без зубов, но, несмотря на эстетические декларации, продолжает их сохранять: «мы не едим твёрдой пищи. Нам не нужны зубы. Естественно, что без работы они должны атрофироваться». [3] А они остались. Значит, для зубов в мире радио есть работа. Александр Беляев, бывший служащим Наркомата почт и телеграфов, знал об этой зубовной работе. Подобно роговым наростам, которые полорогие носят на голове, или вибриссам кошачьих, зубы предназначены для того, чтобы улавливать неулавливаемые другими органами чувств излучения. Человек — радиоприёмник и радиопередатчик, но эта расхожая истина по какой-то причине является в Радиополисе тайной, хотя уже в Москве конца двадцатых годов двадцатого века, передача радиосигнала в мозг, минуя как искусственные принимающие устройства, так и сознание человека, была практикой. По крайней мере автор единственной рецензии на произведение Александра Беляева утверждал, что «всё это — старая, скучная история». [4] Но зато эта история распадается на две — слышимую, то есть осознаваемую, и во многом видимую, поскольку люди с радиотелефонами видимы, и неслышимую, то есть неосознаваемую, и равно невидимую, и значит, являющуюся историей тайных влияний. Стоило бы только, по словам Владимира Маяковского, «подключить американских рабочих к советской радиоточке, как капитализм тут же зашатался» бы «и рухнул». [5] Можно подумать, что «сумятицу» должна вызвать одна только слышимая и осознаваемая информация, но судя по словосочетанию «подключить американских рабочих», поэт говорит о другом. Впрочем, у американских рабочих достаточно своих радиоточек. Нас интересует история русской литературы. А судя по всему, в том числе по многочисленным совпадениям между повестью Александра Беляева, опубликованной в журнале «Жизнь и техника связи» в 1927 году и, например, написанном позже романом Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», [6] часть этой литературы была создана при помощи радио. Но имя того, кто начитал ей, так до сих пор и не стало известно.

[1] Александр Беляев. Радиополис (Борьба в эфире), указание. — Зеев Бар-Селла. Александр Беляев. Москва. Молодая гвардия. 2013. Жизнь замечательных людей: выпуск 415. Страница 219-я.

[2] Здесь же, страница 215-я.

[3] Александр Беляев. Радиополис, цитата. — Здесь же, страница 207-я.

[4] Константинов Н., цитата. — Здесь же, страница 220-я.

[5] Владимир Маяковский. Летающий пролетарий, цитата. — Здесь же, страница 216-я.

[6] Здесь же, страницы с 221-й по 225-ю.

Отец

Вторник, Июль 11th, 2017

Anna Komnin. AleksiadaГоворя о семье, мы говорим об империи; восхваляя отца — превозносим монарха; утверждая нетленные семейные ценности — утверждаем ценности веры. Всё это способы иноговорения — когда сказать прямо не представляется возможным, мы говорим обиняками. Анна, дочь Алексея I Комнина, решала эту задачу в обратном порядке: говоря об империи, она говорила о семье. В центре её рассуждений — Император, её отец. «Император возведён на трон Богом, и писательница не останавливается даже перед тем, чтобы сравнить отца с самим Господом». [1] Но это можно сказать о любом отце, создавшем семью, давшем начало чадам своим и образовавшем их. Впрочем, если это сравнение отца с Богом, или другое — сравнение отца «с тринадцатым апостолом» [2] — покажутся чрезмерными, не трудно согласиться с тем, что отец всякого семейства призван к тому, чтобы быть «суровым и вместе с тем милосердным судьёй своих неблагодарных подданных, мудрым арбитром в догматических спорах». [3] Вообще, в представлении Анны её отец — «великий полководец, государственный муж, средоточие всех добродетелей, учёный, апостол христианской веры, любящий супруг», «образец мудрости , предусмотрительности и мужества». [4] И образец для других отцов. Точку зрения, на которой стоит Анна, оспаривать сложно, — хотя исследователь призывает «с максимальной осторожностью и даже подозрительностью подходить к тем местам «Алексиады», где писательница даёт оценки деятельности Алексея», [5] — поскольку её высказывает человек, не только усвоивший идею о связи Империи и семьи, но возросший в этой семье-империи. В конце концов, это точка зрения дочери. Сравнение с семьёй относит Империю к вечности, поскольку семья, точнее род — череда сменяющих друг друга семей, идёт из тьмы веков и не находит себе завершения. Род и его достижения принадлежат семье и каждому ею члену, как, например, «знатность», [6] и не могут быть отторгнуты, поскольку находятся в состоявшемся и неизменном прошлом, подобно тому как, согласно идеологии «византийского универсализма», «все земли, когда-либо входившие в состав Империи, навеки принадлежат ей». [7] Империя возвращается к утерянным землям подобно тому, как род возвращается к семье — снова и снова. Правда, Анна враждебно настроена к наследникам Алексея, к своему брату и племяннику. «Можно» даже «говорить об определённой оппозиционности Анны к императорам». Но эта «её оппозиционность редко выходит за рамки внутрисемейных распрей». [8] У Анны был кандидат на место Отца — её муж, но заговор, составленный ею, её матерью и другими родственницами, хотя и был хорошо подготовлен, не удался, поскольку «претендент на трон» «дезертировал». [9] Свидетель «со смаком описывает, в каких отборных выражениях ругала Анна мужа за слабохарактерность». [10] Для неё, однако, утешением могло бы послужить то, что никто не смог превзойти её отца и в этом — в составлении и проведении заговоров.

[1] Я.Н.Любарский. Предисловие. — Анна Комнина. Алексиада. Перевод Я.Н.Любарского. Санкт-Петербург: Алетейя. Издание 3-е. Исправленное и дополненное. 2010. Страница XXXV

[2] Здесь же, страница XXV

[3] Здесь же, страница XXIII

[4] Здесь же, страница XXXI

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница XXXV

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страницы XXXV и XXXVI

[9] Здесь же, страница XVI

[10] Здесь же.

Семья

Воскресенье, Июль 9th, 2017

Anna Komnin. Aleksiada“Император Алексей видел, что Империя находится в агонии». [1] Видел ещё до того, как стал императором. Казна была пуста, земли утрачены, внутри раздоры, снаружи — новые враги и злее прежних. Механизмы, на которых держалась Империя, перестали работать. Но можно было, оказывается, положиться на кровных родственников. Империи обычно не щадят родственные отношения, не без основания видя в них угрозу своему благополучию, старательно и последовательно перемалывая и распыляя кланы, роды и даже семьи, но Византия, видимо, не уделяла этому делу достаточного внимания. На своё счастье не уделяла. Мать будущего императора инспирировала мятеж, который «преследовал цель привести к власти клан Комнинов». «К мятежникам сразу же присоединяются многочисленные родственники и свойственники Алексея», [2] в руках которых в итоге и оказалась власть: гражданское управление — в руках матери императора. «Высшие государственные титулы» «получили почти исключительно члены семьи Комнинов». [3] Они составляли окружение Императора и в военных походах, и во всё остальное время, заменяя собой даже Сенат и ограничивая — Патриарший Престол, «который до Алексея доставлял немало неприятностей Императорам». [4] Основывая свою власть на родственниках, Алексей должен был заботиться не только о расширении семьи, стремясь «породниться с влиятельными и могущественными фамилиями», но думать об увеличении богатства родственников и расширении собственных «домениальных владений». [5] Ничего удивительного, следовательно, не было и в том, что историографом правления Алексея стала его дочь Анна, со слов которой мы и узнаём в первую очередь об этом буйстве семейных отношений, хотя есть и сторонние наблюдатели, которые как будто подтверждают воспоминания Анны: «Алексей выполнял свои функции не как общественные или государственные, себя рассматривал не как управителя, а как господина, Империю же считал и называл собственным домом». [6] Но это значит, что на Анну, а через неё и на нас, влияло не только то, что она находилась внутри семьи с детства, когда кажется, что семья находится в центре мира, но отцовская риторика: дом — Империя. Об остальном должно догадываться: «создаётся впечатление, что при Алексее происходит определённое обновление византийской знати: к высшей военной и государственной деятельности приходят отпрыски прежде маловлиятельных родов», «вовсе безродные люди», «большую роль играют иностранцы», «скифы» «и многочисленные латинские советники». [7] Алексей, видимо, опирался не только на семью, хотя на неё в первую очередь, но и на «среднюю и мелкую феодальную знать», «возможно», на «провинциальные города», [8] которые расцвели в более позднее время, но «процесс начался уже при первом Комнине», [9] и сумел оставаться на троне в течение тридцати семи лет и «изменить к лучшему положение своего отечества». [10] Послушать Анну: основа Империи — не бюрократия, а семья.

[1] Анна Комнина, цитата. — Я.Н.Любарский. Предисловие. — Анна Комнина. Алексиада. Перевод Я.Н.Любарского. Санкт-Петербург: Алетейя. Издание 3-е, исправленное и дополненное. 2010. Страница VIII.

[2] Я.Н.Любарский. Предисловие. — Здесь же, страница X.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница XII.

[5] Здесь же, страница XI.

[6] Зогара, цитата. — Здесь же, страница XIII.

[7] Здесь же, страница XII.

[8] Здесь же, страница XIII.

[9] Примечание 6. — Здесь же.

[10] Здесь же.

Комментарии IV: камень

Суббота, Июль 8th, 2017

Alfred Deblin. Gory moria i giganty«Итак: люди, не что иное как особый род бактерий на земной коре, благодаря своему интеллекту и своим разнообразным умениям обретают сверхмогущество», [1] которое проявляется прежде всего в том, что люди стали геологической силой. Последнее нисколько не возвышает человека над бактериями или, например, над моллюсками, кораллами, насекомыми, которые стали геологической силой задолго до того, как ею стал человек: «Города — главные места расселения группы человек. Они — коралловый риф для человека как коллективного существа». [2] Сравнение человека с микроорганизмами было обычным в двадцатом веке, но «у Дёблина» «такое представление уживается с любовным вниманием ко всем «существам-однодневкам», включая человека». [3] И уживается с его любовью к архитектуре, к шедеврам которой он не устаёт обращаться. Архитектура не только первый пример того, что человек является геологической силой, но и главное оправдание этой силы. Человек строит дома, то есть создаёт новые камни, которые подчас своей красотой могут соперничать с теми камнями, — рифами, кристаллами, горами, — которые создала природа. Тем не менее город должен быть преображён, поскольку не он является целью человека. Камень — начало. Инструмент преображения — огонь, хотя «жар и огонь связаны для писателя с техникой и прогрессом, стремящимся уничтожить природу», но есть «мягкое тепло». [4] Иной огонь, способный преобразить камень городов — «огонь бессмертия». [5] Подземные города, развившиеся в после нескольких войн, хотя возникают из потребности защититься от нападений летающих чудищ, являются одновременно попыткой ухода от огненного преображения. Человек создаёт города, уже наполненные светом. Он создаёт светящиеся камни. Во всяком случае может это делать. Он следует собственной природе, поскольку сам обладает теплом и светом. Его всемогущество состоит в том, что он не только творит камни, но готов плавить их, чтобы достичь нового состояния существования. Человек не понимает до конца, какого рода это будет существование: «нашему духу снится и он надеется, что чего-то достигнет — он сам не знает, чего». [6] Может быть, это будет эфир. Или матрица. Или воссоединение с пра-сущностями. Человек чувствует, что обладает знанием или памятью о «сверхестественных величинах» — об «изначальной власти» [7] и изначальном знании, благодаря которым «все вещи обретают центр, особую надёжность; существует якорь, и, быть может, мы сами держим в руке привязанный к ней линь». [8] Смысл человеческого существование состоит в том, чтобы освободить природу от себя. Всеми инструментами для этого человек овладел — человек всемогущ. Камень городов — первая ступень освобождения, вторая — освобождение природы от городов, третья — от себя. Не надо беспокоиться о том, что природе станет скучно. Наше место займут другие бактерии.

[1] Альфред Дёблин, цитата. — Т.А.Баскакова. А.В.Маркин. Комментарии. — Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты: роман. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург: Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 771-я.

[2] Альфред Дёблин, цитата. — Комментарии. — Здесь же, страница 767-я.

[3] Комментарии. — Здесь же, страница 771-я.

[4] Комментарии. — Здесь же, страница 763-я.

[5] Комментарии. — Здесь же, страница 777-я.

[6] Альфред Дёблин, цитата. — Комментарии. — Здесь же, страница 780-я.

[7] Он же. — Комментарии. — Здесь же. Страница 779-я.

[8] Он же. — Комментарии. — Здесь же.

Комментарии III: огонь

Пятница, Июль 7th, 2017

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyОбразы кристаллов, огня и эфира играют важную роль в представлениях об устройстве мира Альфреда Дёблина, немецкого писателя двадцатого века, при том, что эти образы находится и в центре представлений людей, живших в начале железного века три тысячи лет назад. Альфред Дёблин обратился к тонким материям, общим для всей природы, но о них знали уже древние. Согласно «естественнонаучным размышлениям Дёблина, составившим книгу «Наше бытие», в «камнях и кристаллах» находятся «прасущности». «Кристаллы представляют для Дёблина своего рода матрицу, структуры которой проявляются и повторяются во всех растениях, животных и человеке». [1] Но «прасущности», представляя в каждом существе и веществе общую природу, одновременно могут быть вынесены из них и образовать особую область вне природы, в которой уже нет ни веществ, ни существ, но только матрица. Мир располагается между «буйным огнём» и «ледяным эфиром» и представляет собой поле битвы между различными физическими силами, к которым относятся «первобытный лёд в мировом эфире, огонь светил, вещества, из которых сами эти светила состоят». Но битва физических сил не бессмысленна — мир не является хаосом: «солнце швыряет свои факелы в чёрный ледяной эфир», оно «кажется всесильным, и всё-таки его жизнь тоже представляет собой следование, служение другим». [2] Солнце, находясь в начале всех других путей, идёт по своему собственному пути, который существовал ещё до солнца. Путь солнца есть прасущность. Достигнув эфира, этот путь идёт дальше. Мир меньше своей матрицы, точно так же, как матрица отдельного существа выходит за его физические границы. Огонь — условие выхода. Лёд — предел. Герои Альфреда Дёблина опосредовано связаны с кельтскими святилищами пятнадцатого — десятого веков до нашей эры, в которых «приносились огненные жертвы, сжигались животные», [3] и, следовательно, с теми святилищами, в которых в жертву приносились люди и, главное, камни. Душа камней отправлялась в металлический рай. Путь, который проходят люди, камни и животные один. Люди железного века его видели и каким-то образом своё видение обосновывали. Альфред Дёблин прибег к знаниям своего времени, которые несоизмеримо глубже и обширнее знаний трёхтысячелетней давности, но, однако, не дают человеку возможность покинуть век, в котором он находится, как только через огонь. В ослабленном виде огонь можно понимать как «момент принятия человеком важного решения» вообще. Толчком для принятия его служит какое-нибудь «необычное состояние природы, но чаще всего «снег, в других случаях — белый свет». Снег или белый свет указывают на то, что находится там, за огнём. Важное решение, однако, ведёт от «неправильной, а потому некомфортной жизни» к правильной и комфортной. [4] А пройдя огонь, человек обретает «север», «ледяной холод», вообще «благодатную землю на северной оконечности мира», «остров Туле». [5] Или, что тоже самое, ледяной эфир.

[1] Т.А.Баскакова. А.В.Маркин. Комментарии. — Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты: роман. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург: Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 751-я.

[2] Альфред Дёблин, цитата. — Комментарии. — Здесь же, страница 752-я.

[3] Комментарии. — Здесь же, страница 751-я.

[4] Комментарии. — Здесь же, страница 748-я.

[5] Комментарии. — Здесь же.

Славянская металлургия

Среда, Июль 5th, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavianМеталлургия — источник души. «На рубеже бронзового и железного веков» представления о том, что человек рождается и умирает не единожды, которые славяне исповедовали, сменяется представлением о том, что это происходит только один раз. [1] Идея реинкарнации разрушалась, или изменялась, в течение всего бронзового века, но подлинный перелом произошёл с началом широкой выплавки железа: согласно данным археологии «чётким рубежом» здесь «является девятый век до нашей эры». «Пережитки идеи реинкарнации» у славян обнаруживались, конечно, и значительно позже, [2] но состояние, когда исключающие друг друга мировоззрения существуют одновременно, оформляют жизнь народа и подчас исповедуются одними и теми же людьми, является обычным славянским состоянием. Идея о постоянном переходе человека из одного физического состояния в другое было порождено временем, когда «человек не отделял себя от природы, сливал себя с ней». [3] Металлургия, и особенно чёрная металлургия, стала событием, которое указало человеку на возможность выхода из череды перерождений, как это происходит с железом, появляющимся из обычного камня, и в камень не возвращающимся. Железо — душа камня. Рай железа — битва. Или пахота. Рай славян возник вместе с железным веком. Он находился тоже над природой: «где-то высоко-высоко», «где-то далеко и высоко и» не был связан «непосредственно с подземным миром», то есть с миром камня или пашни, но находился «где-то в далёкой солнечной стороне», [4] откуда прилетают перелётные птицы. «Местонахождение душ в ирии» — в раю — «откуда прилетают перелётные птицы, повлияло на то, что и сами души предков отождествлялись с птицами». [5] Но для железного века отождествление душ с птицами — это пережиток идеи реинкарнации. Души славян — металлические. Славяне знали кратчайший путь в рай — через пламя, — благодаря которому они «входили в рай немедленно и тотчас». [6] Так в свой рай входит железо, но никак не птицы. Птицы — только вестники. Зато «какую-то особую, не вполне уловимую роль играет в новых представлениях солнце, восток (в географическом смысле), утренняя заря». [7] Славяне шли в рай через пламя в течение двух с половиной тысяч лет, пока не столкнулись с христианством. Правда это был только один из двух путей. Но нельзя согласиться с тем, что один их них был путём «для вождей и знати, другой — для простого народа», [8] поскольку знать ходила то одним, то другим путём, а нередко пыталась пройти сразу по тому и другому. Конечно, «чаще всего верят, что души вождей идут на небо, а души простых — в подземный или подводный мир». [9] Но путь, которым ходили в рай славяне, говорит о том, что их мировоззрение было основано не на общественных различиях, а на высоком, пусть и жестоком знании.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страницы 278-я и 279-я.

[2] Здесь же, страница 280-я.

[3] Здесь же, страница 279-я.

[4] Здесь же, страница 286-я.

[5] Здесь же, страница 287-я.

[6] Ибн-Фадлан, цитата. — Здесь же, страница 286-я.

[7] Здесь же, страница 288-я.

[8] Токарев С.А., цитата. — Здесь же.

[9] Он же. — Здесь же.

Железные блага

Вторник, Июль 4th, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavianВещество, три тысячи лет уже служащее к единству и крепости славян, — железо. «В виде болотной руды» оно «находилось в лесной и лесостепной зонах повсеместно. Благодаря открытию железа роли ландшафтных зон переменились: раньше степи были несравненно в большей степени насыщены металлом». «В лесную зону (за исключением Приуралья, имевшего свою медь) металл почти не проникал, но после открытия железа именно лесная зона с её болотами и озёрами оказалась наиболее богатой новым металлом, и каждое племя, даже каждый род» «получил возможность самостоятельно на своей земле добывать руду и варить железо, потребное для хозяйства и войны». [1] Ход человеческой истории необыкновенно ускорился. «Начался новый этап развития человеческой жизни, называемый условно железным веком». [2] Однако железо не только создало новую историческую ситуацию для славян, но законсервировало её в тех пределах, которые можно назвать внутренней славянской территорией, которая последние три тысячи лет является исключительным владением славян и их образа жизни. На этой территории главенствует железо. Не пахотная земля, как принято думать, а железо — корень славянской жизни. «Важность овладения железом и осознание этой важности явствуют из того», что вплоть до начала двадцатого века славяне хранили сказания о» божественных кузнецах-богатырях, защитниках своей земли». [3] Из железа, а не наоборот, проистекало «возрождение земледелия и плужная вспашка земли». До железа земледелие у славян существовало, «но, как полагают исследователи, не являлось главнейшей отраслью хозяйства. Теперь же оно» и на западе славянского мира, и на востоке «выдвинулось на первое место и усовершенствовалось настолько, что» за несколько веков до начала новой эры «стало экспортным». [4] Из железа следовали железные социальные следствия: «появились воины-всадники», «строились большие укрепления» и получил развитие обычай, согласно которому ближайшие сподвижники вождя должны были умирать вместе с ним. «Появление такого обычая делало «смердов» крайне заинтересованными в долгой жизни своего повелителя, обеспечивало их храбрость в бою и стремление защитить вождя от опасности. У праславян институт «смердов» существовал начиная с первых веков формирования праславянского единства». [5] Хотя само слово «смерд», видимо, появляется позже. Наконец, к началу железного века «могут быть приурочены мифы о Свароге, при котором «с небес упали кузнечные клещи», люди овладели ковкой железа, а также установился «патриархальный моногамный брак», и о его сыне Дажьбоге, роль которого была настолько необычна, что позднее могла быть описана только с помощью «иранского слова «бог». [6] Славянский железный век, таким образом, можно разделить на две эры: «эра небесного божества Сварога», происходящего от индийского Swarga, что значит «небо», и «эра его сына Дажьбога-солнца», которые были подателями благ и, значит, железный век можно делить в связи с полученными человеком благами, но и в том и в другом случае это были блага железные.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 273-я.

[2] Здесь же, страница 274-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страницы 274-я и 275-я.

[5] Здесь же, страница 263-я.

[6] Здесь же, страницы 276-я и 277-я.