Archive for Июль, 2017

Анна видит

Воскресенье, Июль 30th, 2017

Anna Komnin. Aleksiada«В «Алексиаде» создаётся некая условно-возвышенная ситуация, далёкая от реального бытия, переносящая читателя в мир, населённый скорее героями неимоверной силы и отваги и неописуемыми красавицами, нежели земными мужчинами и женщинами». Предполагается, что это «иной мир со своими измерениями, сотворённый Анной скорее по эпическим, нежели жизненным меркам», [1] Однако, чтобы согласиться с этим утверждением, придётся сделать несколько предположений, которые кажутся значительно менее вероятными, чем предположение о мире «условно-возвышенном», и прежде всего то, что мир византийской аристократии, а Анна описывает именно византийскую аристократию, мог быть равен другим мирам того времени, а его насельники не превосходили по своим качествам других людей. Византийские аристократы, например, а это помимо прочего профессиональные воины, не должны превосходить других людей в физической силе и воинской выучке. Однако в этому случае придётся объяснять, почему именно эти люди правят страной, а не те, кто превосходит их или равен им, но не находится у власти. Придётся искать причину, объясняющую их положение, хотя она уже известна — они умнее, сильнее, образованнее и не в последнюю очередь красивее других. То, что «маленькая Анна играла в детские игры с «самим изображением Эрота», а это был «её юный жених Константин», «обедала во дворце «с Афиной в человеческом образе», то есть со своей матерью Ириной, «и делила ложе с человеком «подобным Ахиллу, как его описывает Гомер», именно «со своим мужем Никифором Вриеннием, [2] нельзя принимать как фигуры речи, но как реалистические описания. «Развёрнутых описаний мужских и женских портретов» в «Алексиаде» «несколько, каждый из них поражает своей детальностью и выразительностью, однако, если просмотреть их один за другим, то окажется, что состоят они в основном из одних и тех же деталей, да и построены в целом по одному и тому же принципу». [3] Последнее обстоятельство позволило «одному английскому исследователю даже набросать некий сборный женский портрет — некую идеальную парадигму внешности византийской аристократки: «лицо должно быть преимущественно овальной формы, глаза — выразительные и свидетельствовать о величии и достоинстве, они должны быть светло-голубыми по цвету и посажены достаточно далеко один от другого. Брови должны быть изогнуты, нос» должен быть «почти орлиным, кожа белой и чистой, на щеках должен играть румянец; волосы предпочтительно белокурые или золотистые». «Рост должен быть средним или выше среднего, осанка прямой». [4] Однако, вопреки иронии, которая сквозит в этом «парадигматическом портрете» нет ни одной причины считать, что византийские аристократки такими не были. Не важно были они такими по своей природе или в силу ухищрений. Выглядели они именно так. И внутренний мир их, пусть «до известного прела», соответствовал их красоте. В противном случае придётся искать объяснение и тому обстоятельству, что самым могучим и умнейшим мужчинам не сопутствовали самые красивые и достойные женщины Византии.

[1] Я.Н.Любарский. Предисловие. — Анна Комнина. Алексиада. Перевод Я.Н.Любарского. Санкт-Петербург: Алетейя. Издание 3-е, исправленное и дополненное. 2010. Страница LIX.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же LXII.

[4] Здесь же, страницы LXII и LXIII.

Анна сможет

Пятница, Июль 28th, 2017

Anna Komnin. AleksiadaВера историка состоит не только в том, что он верит в причины событий и явлений, которые, порождая одна другую, выстраиваются в цепочки, но и в то, что находясь на одном конце этой цепочки, можно потрясти так, чтобы на другом конце послышался звон, который и принимается за лучшее обоснование этой веры. Кажется, что Анна Комнина не относилась к таким историкам, поскольку видела «причины событий и явлений» «в Божьей воле и Божественном промысле», а также в судьбе, которая играет определённую роль. [1] Правда, о судьбе «Анна говорит главным образом в применении к противникам Алексея: мятежникам и внешним врагам Империи». «Промысел» ведёт императора, судьба — его недругов: «если «промысел» враждебен недругам Императора, то «судьба», напротив, расстраивает замыслы Алексея». [2] В этом случае причины не создают цепочек, поскольку у каждого явления или события есть одна причина, будь это «промысел» или «судьба». Но «в рамках божественного миропорядка определённую роль писательница отводит естественным причинам, о которых она упоминает наряду с Божественным промыслом, а порой даже ставит их на первое место», замечая, например, что «следует открыто заявить о том», «что мне дала природа» …«и стремление к знанию, о том, что мне свыше уделено Богом и что я приобрела со временем». [3] Причины, если вычесть судьбу, могут быть, таким образом, сведены, к трём: «природный талант», «острый ум» и «Божья помощь», [4] но важнейшая среди них оказывается природа, поскольку безусловная причина всего для Анны — отец: «тщетно стали бы мы искать на страницах «Алексиады» хотя бы один случай, когда Анна порицает отца. В её представлении Алексей — великий полководец, государственный муж, средоточие всех добродетелей, учёный, апостол христианской веры, любящий супруг и т.п.» [5] Но в первую очередь он любящий родитель, давший помимо прочего своей дочери прекрасное образование, которым она с полным основанием гордилась — «императорская чета благосклонно относилась к занятиям философией и риторикой» — хотя как будто «категорически возражала против увлечения дочери грамматикой и, главным образом, поэзией», однако эти возражения были не так уж серьёзны, если «Анна, несмотря на запрет родителей, тайно обучалась грамматике и поэзии у евнуха из дворцовых слуг, а после замужества продолжала свои занятия уже открыто», [6] а замужем она оказалась в тринадцатилетнем возрасте. [7] Её учёность следствие её рождения, учёность привела её к книге об отце: «Анна без тени христианского смирения заявляет, что её талант и образованность вполне позволяют ей описать деяния отца». И «в этой декларации» «можно видеть» не только «возросшее самосознание историка», имея в виду прежде всего средневекового историка, «и светские элементы его самосознания», [8] но историка как такового с его верой в естественные причины и их великие следствия.

[1] Я.Н.Любарский. Предисловие. — Анна Комнина. Алексиада. Перевод Я.Н.Любарского. Санкт-Петербург: Алетейя. Издание 3-е, исправленное и дополненное. 2010. Страница XXXVIII.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница XXXI.

[6] Здесь же, страницы XIV и XV.

[7] Примечание 11. — Здесь же, страница XIV.

[8] Здесь же, страница XXXVII

Классический французский наблюдатель

Четверг, Июль 27th, 2017

Walter Benjamin. Maski vremeniГороду требуется наблюдатель, поскольку “почти невозможно, — пишет парижский тайный агент в 1798 году, — придерживаться добропорядочного образа жизни при большой плотности населения, когда каждый предстаёт для всех прочих, так сказать, неизвестным, а потому может никого и не стесняться». [1] Или, если воспользоваться языком начала двадцатого века, можно сказать, что «масса оказывается убежищем, укрывающим асоциального типа от преследователей». [2] Наблюдатель должен заступить на место городской совести, коли это место оказалось пусто. Он внедряется в массу и каждый, кто составляет её, теперь знает, что наблюдатель здесь и он, бывший неизвестный, теперь наблюдателю может быть хорошо известен. Проблема, однако, осложнялась тем, что масса наполняла собой средневековый город, полный узких улочек, тупиков, закоулков, в которых жизнь замыкалась в себе, а масса застаивалась. Лучший способ наблюдать массу — заставить её течь. Масса должна постоянно пребывать в движении по любому поводу, а то и без всякого повода, город должен провоцировать движение и способствовать ему. В середине девятнадцатого века, однако, «не все места в городе подходили для бесцельных прогулок. Широкие тротуары» «были редкостью, узкие же не давали надёжной защиты от проезжающих экипажей». [3] Наблюдатель требовал перестроить город в своих интересах и первым, что ему удалось сделать, стали пассажи — «изобретение промышленной роскоши», которые «представляют собой крытые стеклом, вымощенные мрамором проходы через целые массивы домов, владельцы которых объединились для подобного предприятия». Пассаж завёл улицу внутрь дома, а вместе с улицей впустил в дом фланёра, то есть наблюдателя «в этом мире» пассажей и — позже — широких тротуаров, где он чувствует себя «летописцем и философом». [4] От других прохожих его отделяет одна особенность — а «в годы террора, когда каждый несёт в себе нечто от конспиратора, каждый попадает и в ситуацию, когда ему приходится изображать детектива», [5] то есть становиться то преследуемым и известным, то преследователем и неизвестным, — «наблюдатель, — говорит Бодлер, — это принц, повсюду хранящий своё инкогнито». [6] Внешний вид наблюдателя, а предполагается, что есть ещё одна точка зрения, которая позволяет взглянуть на фланёра со стороны, не вводит в заблуждение: «его бездействие лишь кажущееся. За ним скрывается бдительность наблюдателя, не упускающего из вида преступника». [7] Масса, текущая через пассаж, знает, что наблюдатель здесь, но она не может его определить иначе как только самоё себя. Массе кажется, что она наблюдает сама за собой, по крайней мере, в пассаже. Чтобы это ощущение сохранялось у неё и за его пределами, должен быть перестроен город в целом. Как только эта мысль возникла, дни Парижа были сочтены. Он стал первым великим средневековым городом, погибшим по воле своих наблюдателей. И при полном одобрении своих проклятых поэтов. Проклятые поэты — погибшие города.

[1] Вальтер Беньямин. Шарль Бодлер. Поэт в эпоху зрелого капитализма. Перевод Сергея Ромашко. — Вальтер Беньямин. Маски времени: эссе о культуре и литературе. Санкт-Петербург: Symposium. 2004. Страница 87-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 82-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 87-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 88-я.

Скрытая поэтическая угроза

Среда, Июль 26th, 2017

Walter Benjamin. Maski vremeniВальтер Беньямин принадлежит к писателям, которые предчувствовали разрушение европейских городов задолго до того, как они на самом деле были разрушены. Не так просто только представить гибель цветущих мегаполисов, ещё сложнее указать на силы, которые грозили существованию городов. Вальтеру Беньямину казалось, что они находятся внутри городов. Он обнаружил некое настроение, которое проявилось в Париже девятнадцатого века, проникшее во все слои городского общества и достигшее императора: «непредсказуемые заявления и навязчивое стремление всё засекретить, резкие эксцессы и непроницаемая ирония», отказ от дискуссии, безапелляционность, малая забота о «понимании со стороны публики», [1] “разрушительная ирония», «культ издёвки», «впоследствии «ставшего неотъемлемой принадлежностью фашистской пропаганды», [2] “плебейская злоба» «к более или менее образованным людям» и провокация. [3] Образцовым носителем этого настроения был Шарль Бодлер, а слоем, который поставлял его была «неопределённая, не имеющая границ, постоянно колеблющаяся масса, которую французы именуют» богемой. [4] И в первую очередь та её часть, которая «падка» «до изобретений, обещающих революционные чудеса: зажигательные бомбы, сверхъестественные разрушительные машины, покушения, действие которых тем непостижимее и удивительнее, чем менее рационального лежит в их основании», [5] и является по сути дела средой профессиональных заговорщиков, конспираторов, «алхимиков революции». [6] «В фокусе конспиративного движения находится» как раз «баррикада» [7] — прямое и ясное свидетельство того, что город может быть разрушен прямо сейчас без помощи стихий, времени или машин, но руками только его разъярённых жителей, вооружённых кирками, лопатами и страстью: строительство баррикад — это один из примеров «неоплачиваемой, но делаемой со страстью работы». [8] Не трудно понять причину, по которой «в оставшемся неоконченным обращении к Парижу, которое должно было завершить «Цветы зла», Бодлер не может распрощаться с городом, не помянув его баррикад». Правда, «он говорит о «магических булыжниках», поскольку «ему были неведомы те руки, что их громоздили». [9] В подобную неосведомлённость поэта трудно поверить. Но в любом случае, литература становится в ряд орудий разрушения. Литература способна разрушать города не метафорически, а буквально — не оставляя от них камня на камне. «Каким бы прекрасным ни был дом, он прежде всего — и это до того, как глаз задержится на его красоте, — имеет столько-то метров в длину и столько-то — в ширину. Так же и литература, представляющая собой бесценнейшую материю, прежде всего измеряется числом строк; и литературный архитектор, которому одно имя не обеспечивает барыша, не может торговаться». [10] Есть уровень, на котором литература только инструмент, подобно кирке и лопате. Но нет инструментов, служащих исключительно созиданию. Городам угрожают поэты.

[1] Вальтер Беньямин. Шарль Бодлер. Поэт в эпоху зрелого капитализма. Перевод Сергея Ромашко. — Вальтер Беньямин. Маски времени: эссе о культуре и литературе. Санкт-Петербург: Symposium. 2004. Страница 49-я.

[2] Здесь же, страница 51-я.

[3] Здесь же, страница 50-я.

[4] Карл Маркс, цитата. — Здесь же, страница 48-я.

[5] Карл Маркс и Фридрих Энгельс, цитата. — Здесь же, страница 50-я.

[6] Они же, цитата. — Здесь же, страница 56-я.

[7] Здесь же. — Страница 52-я.

[8] Шарль Фурье, цитата. — Страница 53-я.

[9] Здесь же.

[10] Шарль Бодлер, цитата. — Страница 78-я.

Чайник

Воскресенье, Июль 23rd, 2017

1-gennadij-gor-korova-1Наблюдатели с точки зрения объекта наблюдения делятся на две части: первые, назовём их идеальными наблюдателями, никак себя в отношении объекта наблюдения не проявляют. Наблюдаемый в этом случае считает, что за ним не наблюдают, что вообще нет причин за ним наблюдать, и, кроме того, что у тех, кто захотел бы это делать, просто нет возможности наблюдать, когда, например, он запирается у себя в квартире. Идеальным наблюдателем в этом случае становится электрический чайник, обладающий сознанием и  чувствами, хотя и зависящий от своеволия наблюдаемого, на который, впрочем, можно воздействовать, поскольку чайник обладает едва уловим, но голосом, пусть этот голос никто не осознаёт: «ты слышишь? Как будто что-то звякнуло, словно в шкафу зазвенела посуда». [1] Или даже: «А чайник-то гудит». «Поёт как самовар». [2] Гудит чайник, а не наблюдатель. Наблюдатели второго типа, назовём их неидеальными наблюдателями, не только заметны для объекта наблюдения, но прямо настаивают на том, что они могут знать не только то, где объект находится, что он делает, что говорит, но даже то, как наблюдаемый выглядит под одеждой и какие процессы происходят в его организме, и многократно предоставляют наблюдаемому данные своего наблюдения, чтобы убедить его во всеобъемлющем характере наблюдения. Наблюдатель не может наблюдать только то, что находится в Австралии, но тому, кто хотел бы избавиться от его наблюдения, до Австралии ещё надо добраться. В случае попадания под наблюдение этого рода объект несколько раз меняет своё отношение к наблюдателю от первоначального восторга перед возможностями науки и техники, вызванного тем, отчасти, что уж он-то не может быть объектом наблюдения, до унизительной и ужасающей мысли, что малейшие и самые тайные проявления его жизни известны теперь постороннему глазу, что он подопытное животное, и дальше — до почти смирения и принятия наблюдателя: «Ну и чёрт с ним», «пусть смотрит, если он такой обыватель». [3] Поскольку цель наблюдения не раскрывается ни в одном случае, а цель, которая могла бы его оправдать — это только «благо науки», [4] то наблюдатель предстаёт в конце концов человеком безнравственным, нахалом, [5] обывателем и становится наконец безразличен. Правда, между наблюдаемым, который уверен в том, что за ним не наблюдают, и наблюдаемым, который точно знает, что он под контролем, есть немало людей, на которых чувства наблюдаемых нисходят время от времени: «у меня такое чувство, что не я рассматриваю картины. А кто-то рассматривает меня». [6] Но наблюдатель, если не считать самого наблюдения, в жизнь не вмешивается. Жизнь меняется, как бы сама собой, под действием одного только знания, что наблюдатель присутствует. В том числе это должен знать и сам наблюдатель. За ним наблюдает электрический чайник небесный.

[1] Геннадий Гор. Чайник, рассказ. — Геннадий Гор. Корова: роман, рассказы. Предисловие Андрея Битова. Москва: Издательство Независимая Газета. 2001. Страница 401-я.

[2] Здесь же, страница 405-я.

[3] Геннадий Гор. Муж, рассказ. — Здесь же, страница 438-я.

[4] Здесь же, страница 428-я.

[5] Здесь же, страница 435-я.

[6] Здесь же, страница 430-я.

Новая функция

Воскресенье, Июль 23rd, 2017

1-gennadij-gor-korova-1Некая сила разрушает семью. Но семью не патриархальную, полную детей, поколений, обосновавшуюся на своей земле, которая является источником её существования, об этой семье уже и воспоминаний не осталось, а ту семью, под которой обычно понимается сожительство мужчины и женщины, иногда с детьми, часто без них, в городской квартире или в избе, но в виду города. Остатки патриархальности в этой семье проявляются в том, что мужчина считает, что он должен содержать свою жену. Иногда эта сила принимает облик какой-либо катастрофы, войны, несчастного случая, но эта сила не природа — «природе нет до этого никакого дела», [1] нет дела медицине — «при чём здесь медицина», [2] «то, что произошло, противоречит законам природы», [3] некая сила «действует вопреки природе» [4] и берёт над ней верх. Цель этой никогда не называемой силы — одинокий человек, и может быть даже она стремится к тому, чтобы человек перестал быть человеком: «чувство всё усиливавшегося одиночества, которое отделило» человека «от знакомых и родных, одиночество, которое заставляло его отворачиваться, увидя на улице или в трамвае знакомое лицо, одиночество, которое заставило его оборвать провод звонка и испортить телефон, одиночество, которое не позволяло ему открывать дверь, когда кто-нибудь стучал, может быть даже почтальон или дворник, одиночество сделало жизнь его страшной. Он чувствовал, что, если будет так продолжаться и дальше, он перестанет быть человеком, он расчеловечится, разучится говорить с людьми, как он разучился здороваться». [5] Но цель силы только полное и окончательное разрушение семьи, которое человек переживает как расчеловечивание и даже как физический распад, ведь оставляет она человеку телефон, дверной звонок, работу, все остальные связи, друзей и знакомых, толпу на улице и в трамвае. Возможно, ей нужно, чтобы человек был только лёгким-лёгким, «маленьким-маленьким», [6] чтобы он мог занимать небольшое пространство своим телом и при необходимости сниматься с места и вдруг уезжать за тысячи километров от дома. Но для чего? Для того чтобы как раз установить новые связи — поехать на Сахалин и основать там почтовое отделение, построить дорогу, [7] построить город и писать оттуда письма в Москву, до которой «десять тысяч километров» или в стенгазету. [8] Рвёт провода и портит телефон человек, который ещё не осознал границы своего нового положения, думая, что одиночество его бесконечно и уникально, а оно такое же, как у всех: «ничего», «привыкнешь. Это бывает со многими», [9] “в этом отношении» «вы не составляете исключения», [10] и в конце концов «я понимаю ваше состояние». [11] Одна связь рвётся, тысячи устанавливаются.

[1] Геннадий Гор. Маня: рассказ. — Геннадий Гор. Корова: роман, рассказы. Предисловие Андрея Битова. Москва: Издательство Независимая Газета. 2001. Страница 398-я.

[2] Здесь же, страница 393-я.

[3] Здесь же, страница 389-я.

[4] Здесь же, страница 396-я.

[5] Здесь же, страница 389-я.

[6] Здесь же, страница 391-я.

[7] Геннадий Гор. Охинская почта, рассказ. — Страницы 307-я — 317-я.

[8] Геннадий Гор. Старуха, рассказ. — Страница 321-я.

[9] Геннадий Гор. Маня, рассказ. — Здесь же, страница 395-я.

[10] Здесь же, страница 388-я.

[11] Здесь же, страница 394-я.

Вселенная славян

Суббота, Июль 22nd, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavianПредставления славян об устройстве вселенной были глубокими и точными испокон веков. Астрономическая мифология, которую принято связывать с древними, имеет более позднее происхождение. Мы живём в мифологическое время, древние жили в мире рационализма. Сначала знание, потом — знак, потом — поэзия. «Возвращаясь к нашим прялкам», — хотя нам известны только средневековые прялки, но, если судить по многочисленным свидетельствам, символика, которая используется при росписи их, идёт из протославянской и праславянской древности, — «следует обратить внимание на то, что в них почти всегда наряду с условными солнечными знаками, отмечающими дневной и ночной путь солнца, присутствует огромный «солярный знак», возвышающийся над «землёй» и занимающий почти всё верхнее пространство лопаски прялки». [1] Несомненно это знак Вселенной, ещё не бесконечной, замкнутой в неком круге. «Он почти всегда составной — из отдельных кругов, шестиконечных розеток, полукружий». «Иногда в центре его изображался меньший круг с лучами, в котором естественно видеть солнце». [2] А это значит, что древние славяне и средневековые в любом случае, знали о существовании гелиоцентрической системы, помимо того, что они считали нашу землю шаром, внутри которого находится огонь — подземное солнце. «Обращает на себя внимание группа самых старых прялок», «на которых обычно (помимо кружков, обозначающих ход солнца) вырезались три круга: в центре — круг, обведённый волнистой линией воды с квадратом земли-пашни в середине; ниже его — круг со стригиллом, очевидно, солнце (кривые линии стригилла подчёркивают динамику движения), а в верхней части прялки, прямо под кружками, отмечающими путь солнца по небосклону», а возможно, число планет в солнечной системе, часто — девять, «огромный сверкающий круг составленный художником из многих деталей и благодаря глубокой и сочной резьбе действительно дающий впечатление сверкания». [3] Огромный круг — это знак белого, иного, не солнечного света, ибо в «народном понимании существуют раздельно солнце и белый свет как освещённое небо». [4] Но разделение солнечного света и белого указывает на то, что славяне знали о пространстве превышающем пределы солнечной системы, в котором «солнцу же отведена второстепенная роль субъекта света». «Солнце как бы украшает собою светлый мир, но не является первоисточником «неисповедимого» света». [5] У белого света нет источника, но он здесь, он является частью этого мира, ведь мы его видим. «Возможно, что не каждый круг в древнем и народном искусстве мы должны осмысливать как знак солнца», [6] поскольку перед нами знаки планет и планетарных систем, но по крайней мере ещё один из них требует осмысления как знак солнца, но вывернутого наизнанку. У знака вселенной «нет лучей, испускаемых вовне», зато «нередко лучи изображались по внутренней окружности знака и обращены к центру знака». [7] Другими словами, вселенная представлялась славянским мыслителям «чёрной дырой», которая вбирает в себя вселенский белый свет, но никакого света во вселенную не возвращает. Вселенная славян — западня.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 258-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 252-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же страница 253-я.

[7] Здесь же.

Смена элит в Искоростене

Пятница, Июль 21st, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavian«Геродот описывает» «обряд» выхода из нашего мира вслед за вождём «у скифов-кочевников», хотя «царские курганы со скифским обрядом есть и в земле скифов-пахарей», [1] которых принято связывать с праславянами. Полторы тысячи лет спустя Ибн-Фадлан, познакомившийся с русами в Булгаре, утверждал, что в замке царя русов находится четыреста мужей «из числа богатырей, его сподвижников, а «надёжные люди из их числа умирают» вместе с ним и за него. [2] “Надёжные люди», готовые сопровождать царя в его странствии по иным мирам, всегда свободные, поскольку, по словам Геродота, «купленных же за деньги рабов у царя не бывает». [3] По обычаю вместе с царём умирали свободные люди, — в отличие от тех календарных празднеств, когда «в жертву приносились иноземцы, пленные», [4] — «своеобразная гвардия племенного вождя или князя, разделявшая с ним тяготы и успехи военной жизни», [5] но не оставлявшая его и после. Отсюда следует, что категории жестокости или варварства не применимы к этому обычаю, поскольку дело лучших и «надёжных людей» и состоит в том, чтобы умирать за царя. Однако смысл обычая ясен только отчасти, поскольку непонятно, в чём состоит он для этого мира, ведь лучшие оставляли землю, требовавшую их заботы. Близкий по времени Ибн-Фадлану летописный рассказ об Ольге и древлянах раскрывает этот смысл. «Князь Игорь Старый, как известно, был убит древлянами при сборе повторной (незаконной) дани в 945 г. Убив Игоря, древляне похоронили князя под городом Искоростенем, но, очевидно, без всяких почестей. Древляне пытались выйти из сложившегося положения, предложив княгине Ольге, вдове Игоря, брак с древлянским князем Малом». [6] Предложение, будь оно принято, подорвало бы смысл обычая. «Ольга расправилась с двумя посольствами древлянской знати», «часть древлян была убита и похоронена в ладье», поскольку Игорь умер в пути, второе посольство было сожжено, как и положено умирать знатным русам. «Третьим эпизодом посмертных почестей Игорю было убийство огромного количества лучших древлянских мужей во время погребального пира на кургане». [7] Кажется, что смысл обычая для этого мира состоит в наказании тех, кто недоглядел, а в случае древлян это очевидно, ведь «Ольга использовала древний обряд в целях отмщения, отобрав жертвы только среди древлян и в небывало большом количестве», [8] но это же происходило и во всех других случаях, когда князь умирал. Гибель лучших древлян указывает на то, что смысл древнего славянского обычая состоял в том, чтобы сменить элиту. Только так, постоянно рискуя жизнью и умирая за царя, элита не просто подтверждает своё положение, но вообще только так может существовать. Когда под воздействием христианства обычай отмирает, древняя русская элита тоже «постепенно» сливается «с «людьми», с основной массой феодально зависимых крестьян». [9] До поры.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страницы 291-я и 292-я.

[2] Ибн-Фадлан, цитата и указание. — Здесь же, страница 292-я.

[3] Здесь же, страница 291-я.

[4] Здесь же, страница 293-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же, страница 294-я.

Финиш

Среда, Июль 19th, 2017

Rebekka Makkai. Zapretnoe chtenieНедостаток нации состоит в том, что у неё есть цель. Смысл семьи, смысл рода, смысл народа и даже смысл человека покоится в них самих. Они сами себе смысл. Смысл нации находится вне её. «Американцы — нация беглецов». [1] Да, но цель бегства — финиш. Беглецы могут оправдывать своё бегство какими угодно причинами — «мы все тут от чего-нибудь бежали. Кто от церкви, кто от государства, кто от родителей, кто от ирландского картофельного жука». «Поэтому американцы — такой беспокойный народ». «Бегство у них в крови», — но думают они о том, чтобы достичь цели. И американцы её достигли: «в Америке совсем не осталось мест, куда можно было бы убежать». [2] Можно бежать из Америки, — не зря бывшим беглецам «в голову приходят строки из Роберта Фроста: «На время бы покинуть эту землю», [3] — но это цель для другой нации. Достигнув цели, нация распадается. Примеров наций, добившихся своего, более чем достаточно. Советский народ построил коммунизм и распался. В этом смысле советский народ был вполне успешной нацией. Чтобы создать новую нацию на основе тех народов, которые составляли его, потребуется новая цель. Бесцельных наций не бывает. Пока же цель отсутствует, а нация, не умея себя чем-нибудь занять, занимается вещами умозрительными, на видное место выходят народы, роды и семьи. Человек выбирает между нацией, которая достигла цели, но ещё работает, хотя не понятно над чем, и народом, пусть он ещё не восстал из-под гнёта нации, ещё числится только «русской мафией», но уже обеспечивает своим членам должные условия существования. На финише американской нации, человек не должен совершать ошибок, известных русским как миф о Павлике Морозове. «Это был такой тринадцатилетний мальчишка, который сдал своего отца властям, и тогда его самого убил его же собственный дед. Павлик Морозов был главным советским мучеником». [4] Национальным героем. Раскаялся бы он в своём поступке, останься в живых, мы не знаем, но те, кто пошёл по его стопам и выбрал нацию вместо семьи, раскаялись. Хотя есть вероятность того, что они просто вообразили себя Павликами Морозовыми. Но когда такой человек, пребывающий «в ужасе от того, что наделал», [5] бежит от советского народа, от одной нации, надеясь, видимо, убежать от самого себя, попадает в руки другой нации — американского народа, — у него уже есть представление о том, что ценно: русский флажок на заднем стекле автомобиля, русский язык, семья, память от Москвы и Петербурга до Сибири, суп, чеснок, другие «удивительные вещи под названием babka, kissel и paskha”. [6] Наши дети должны знать всю правду. Все мифы. А то они считают, что у всех «историй есть только счастливый конец». [7] И бегут из дому. Думают, видимо, что нация — это весело.

[1] Ребекка Маккаи. Запретное чтение: роман. Перевод Ирины Филипповой. Москва: Астрель: Corpus. 2012. Страница 280-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 186-я.

[4] Здесь же, страница 277-я.

[5] Здесь же, страница 280-я.

[6] Здесь же, страница 281-я.

[7] Здесь же, страница 277-я.

От гения к гению

Вторник, Июль 18th, 2017

Rebekka Makkai. Zapretnoe chtenieПо телефону не звони: «это очень рискованно — звонить из того места, где мы остановились на обед». Не успокаивай себя тем, что «сразу после обеда мы отъедем отсюда на несколько миль, а до восьми утра полиции вряд ли удастся прочесать всю округу». [1] Им удастся. Тем более не звони по своему сотовому, если не хочешь «оказаться в окружении полиции в ближайшие пятнадцать минут». [2] Звони по телефону-автомату, если надеешься, что «в Америке ещё остался хоть один телефон-автомат». [3] В интернет не входи, хотя ты всё равно войдёшь, особенно, если увидишь открытый и включенный ноутбук. Ты понимаешь, что входить нельзя, и одновременно, что «сейчас неизбежно полезешь в интернет»: «мне не хотелось знать, что там творится. Мне и теперь ничего не хотелось знать, но компьютер стоял у меня перед носом и был включен, поэтому я ничего не могла с собой поделать — и уже вводила в строку поиска имя». [4] Ну тогда не подходи хотя бы к включенным компьютерам. Ладно, это невозможно. У тебя есть только один выход — биосвязь, данная тебе от рождения. На твоём черепе есть два нароста — «две шишки, по одной на каждой стороне!» [5] У некоторых они выражены сильнее, у некоторых слабее: «у Дебюсси тоже такое было — два рога на лбу. А это значит, что рога — признак гениальности. Ведь там освобождается дополнительное пространство для мозга!» [6] Гениальность есть социальность. Гений не творит сам по себе, но в первую очередь улавливает. Обычно гений утверждает, что получает сигналы тонких миров, но на самом деле он улавливает токи из этого мира. Шишки во лбу — резонаторы. Разумеется, этого рода связь давно используется в утилитарных целях. Её можно подавить радиохитами. Но преимущество её перед телефоном и компьютером сохраняется в том, что её данные пока нельзя предъявить в суде в качестве доказательства. И если на тебя всё-таки нацепят наручники, то совсем не за то преступление, которое ты совершил с помощью биосвязи, а за то, которое совершил при помощи компьютера. [7] Если это может тебя утешить, то пусть утешит. На суде предъявляются данные языка поэтому язык из общения следует исключить. Пусть «в Библии ничего не сказано о том, что говорить — это плохо» [8] — об этом говорят другие книги, те, о которых мы узнаём тогда, когда они становятся бесполезными. Речь не об отказе от языка, — язык понадобится для общения с обладателями языка, — и не о переходе на другие сигнальные системы, хотя у нас, конечно, есть несколько рубашек одного кроя и разных цветов на случай. Мы будем общаться при помощи наростов на лбу. Такой способ называется молчанием. А мы называемся гениями.

[1] Ребекка Маккаи. Запретное чтение: роман. Перевод Ирины Филипповой. Москва: Астрель: Corpus. 2012. Страница 228-я.

[2] Здесь же, страница 221-я.

[3] Здесь же, страница 222-я.

[4] Здесь же, страница 207-я.

[5] Здесь же, страница 190-я.

[6] Здесь же, страница 191-я.

[7] Здесь же, страница 244-я.

[8] Здесь же, страница 245-я.