Archive for Июнь, 2017

Прародина там — где родина

Суббота, Июнь 10th, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavian«Применительно к древним славянам нам прежде всего хотелось бы знать, где находилась так называемая прародина славян». [1] Но ответ на этот вопрос невозможен, по той причине, что у славян нет прародины. Прародина — это территория, на которой народ возник, но покинул её. Прародина где-то там, не здесь. А славяне живут там, где явились миру. Прародина славян совпадает с их родиной, назови прародиной пространство между Одером и Днепром, между Дунаем и Припятью, или даже между Одером и Волгой, назови даже Балканами — славяне своей прародины не покинули. О прародине славян в полном смысле слова можно говорить только в том случае, если окажется, что территория, на которой они возникли, находится, например, в Скандинавии. Правда, от самого термина «прародина славян», поскольку он широко распространён, не уйти. Но едва мы к нему обратимся, как обнаруживаются две прародины славян. Прародина, относящаяся к эпохе бронзового века, и родина протославян, относящаяся ко времени перехода от медно-каменного века к бронзовому. При этом «площадь прародины», несмотря на то что была огромной и составляла «около 450000 кв. км.», простираясь «в широтном направлении» «на 1300 км. широкой полосой в 300-400 км.», [2] была меньше площади родины протославян, которая достигала «Финского залива, Верхней и Средней Волги вплоть до Самарской Луки». [3] Младшая прародина была меньше старшей, как если бы в бронзовом веке славяне потерпели какое-то тяжёлое поражение, не зря же на их западных землях формируется Лужицкая культура, а на востоке они попадают в сферу влияния скифов. Однако становится ясно, что их территорию сокращают не соперники, а исследователь. К протославянам он относит не только земледельцев, но древних мореходов, воинов и, самое главное, пастухов, но их же из числа славян исключает. Но славяне это этническая общность, а не род занятий. Славяне для любой известной эпохи всегда пахари, пастухи, мореходы, торговцы и воины. С исключением из них всех, кроме земледельцев, не только славяне, но и сама их прародина решительно сжимаются, оставаясь в первую очередь без морей и степей. Так происходит при разделении скифов на скифов-кочевников и тех, кого скифами называли как будто ошибочно — скифов-земледельцев. Но собственное имя последних — сколоты — указывает, скорее всего, на то, что это именно земледельцы, живущие общинами — «основа слова — «коло» означает «круг», «объединение», группу единомышленников, народное вече», [4] — а не славяне вообще. Когда скифская держава на востоке славянской прародины, а одновременно с ней лужицкая культура на западе пали, одна из основ, крестьянская основа, этих культур прояснилась, но уже без мореходов и степняков. Славяне-мореходы предстают перед нами как варяги, а славяне-скотоводы как «настоящие скифы». [5] Изначальная славянская территория уменьшается, но оснований для возникновения прародины в полном смысле слова всё равно не даёт. И расширяется она, и уменьшается внутри славянской родины.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 225-я.

[2] Здесь же, страница 239-я.

[3] Здесь же, страница 242-я.

[4] Здесь же, страница 237-я.

[5] Здесь же.

Чулан

Четверг, Июнь 8th, 2017

Rebekka Makkai. Zapretnoe chtenieСоветские люди не знали своего счастья. В каждом советском доме была комната для особо важных разговоров. «Если кто-то хотел рассказать анекдот о Сталине, сначала он отводил собеседника в тёмный чулан и проверял, нет ли там прослушивающего устройства. Люди платили жизнью за такие шутки. Большинство из тех, кого уводили по ночам, уводили потому, что кто-то подслушал их дурацкий анекдот». [1] Люди платили жизнью не за шутки, а за то, что шутили не к месту. Надо было шутить в чулане. А люди рвались шутить в гостиной. Между тем, комната для шуток является условием сохранения шуток: исчезает комната, не оборудованная подсушивающим устройством, исчезают и шутки. Американская культура, между тем, не знает такой взаимосвязи. Она полна смеха и одновременно не знает чуланов. Американское жилище проницаемо для света и звука, как извне, так и изнутри. «Стены тут супертонкие». [2] И перекрытия тоже. Нельзя ходить по комнате на высоких каблуках, нельзя сливать воду в туалете в определённое время. В этой прозрачности много достоинств — можно слушать репетиции театра на этаже снизу, даже если это репетиции «Дяди Вани», «не самой шумной пьесы, если не считать выстрелов». [3] Актёры за стеной «отрабатывают свои реплики, выбрасывая из них все согласные». [4] Люди на улице обсуждают меню ресторана, из которого они только что вышли. Прозрачность требует деликатности, иначе существовать в ней было бы невозможно. Речь, однако, идёт о символическом значении американского жилища, которое, может быть, не так уж проницаемо для обычного звука и обычного света, но оно проницаемо в каком-то ином смысле. Проницаемо не только жилище — офис, улица, ресторан. Человек не может укрыться нигде, но подспудное стремление к тому, что можно назвать чуланом, не оставляет его. Сознание человека тоже прозрачно. Думать приходится аккуратно. Всё, о чём подумал, нужно немедленно забывать, полагаясь на то, что мысль вернётся автоматически, когда снова потребуется. Прозрачна и природа человека, то, что дано ему от рождения и находится за пределами сознания и воли. С природой человека и связана эта, едва теплящаяся надежда. Никаких практических оснований для неё, однако, уже нет. Поддерживается она только мифологией, согласно которой человек может обладать такой природой, которую нельзя исправить. Правда, одновременно, хотя её нельзя исправить, её необходимо защитить. Бегство, хотя видов его несколько, это единственный способ, с помощью которого можно защититься. Человек в прозрачном мире испытывает постоянную и необъяснимую потребность в бегстве. «Всякий, кто слышал подобные истории — как человек совершает опрометчивый поступок и бросает всё, что имел, — будет гадать, от чего же такого я пыталась убежать». [5] Заранее, какие бы предположения не были сделаны, можно сказать: «Нет. Ничего такого не было». [6] Человек пытается убежать из мира, в котором нет чулана.

[1] Ребекка Маккаи. Запретное чтение: роман. Перевод Ирины Филипповой. Москва: Астрель: Corpus. 2012. Страница 124-я.

[2] Здесь же, страница 69-я.

[3] Здесь же, страница 71-я.

[4] Здесь же, страница 131-я.

[5] Здесь же. Страница 126-я.

[6] Здесь же.

Комитет Господа Бога

Среда, Июнь 7th, 2017

Rebekka Makkai. Zapretnoe chtenieРусские политики книг не читают. А если читают, то не говорят о том, какие книги читают, и часто просто не говорят о том, что читают вообще. Правильно делают, потому что книга выдаёт человека. Даже та, в которой человек пробежал взглядом несколько строк, а уж та, которую прочёл, может сказать о нём очень многое. Прочитанная книга не пропадает втуне, её углы торчат из человека, как шило из мешка. Благодаря этим углам человек выставляет себя на обозрение, ведь углы теперь и есть он сам. Человек тёмен, а книги ясны. Читая человека, читаешь книги, которые он прочёл. Или, как заметил Яков Смирнов, американский юморист советского происхождения, «в Советской России не ты берёшь книги в библиотеке, а книги — тебя!» [1] Мысль верная не только для русских, а для всех народов, которым известны книги, чтение и библиотеки. Даже одна книга раскрывает человека, библиотека делает его прозрачным. Но раскрывают они его постольку, поскольку создают. Человек, в котором нет книг, пуст. Быть пустым с одной стороны безопасно, но с другой — скучно. Пусть в человеке есть, кроме книг, что-то ещё, например, рефлексы, но они у всех одни и те же. А книги разные, тем более разнятся их библиотечные сочетания. «В последнее время я часто слышала», говорит американский библиотекарь, главная героиня романа, «как нашу работу сравнивают с деятельностью кгб». [2] Имеется в ввиду, что американские библиотеки занимаются исследованием человека и исследуют его, начиная с самого раннего возраста, едва человек сумеет взять в руки книгу. Но это только самая поверхность правды. Правда состоит в том, что американские библиотеки, а там, видимо, и кгб, не исследуют, а создают человека, исследуют они только то, что уже создали. Следят за процессом творения. С практической точки зрения проще создать, чем найти. Согласиться с тем, что библиотеки стремятся к утилитарным целям, к тому, чтобы расширять сферу влияния книжной промышленности, а американский кгб — к тому, чтобы «превратить библиотеки в ловушки», [3] ни в коем случае нельзя. Но вопрос в том, что за человека они хотят создать? И как это не прозвучит парадоксально, они стремятся к созданию вовсе не законопослушного гражданина, а человеку, выбивающегося из ряда вон, или, в терминологии прошлого столетия, они хотят создать революционера. Вот причина, из-за которой библиотекарей преследует чувство опасности, мысль, что «в один прекрасный день» «придётся бежать через границу», ведь «казачьи набеги могут начаться в самый неожиданный момент». [4] И одновременно они чувствуют себя прочитанной книгой, ведь они и сами читатели, и значит, их тоже можно прочесть. Вот имена читателей высшей степени из их личного «формуляра»: «Йен Дрейк, Джордж Буш и Господь Бог». [5] Беги, читатель, беги! Для этого тебя и создали.

[1] Ребекка Маккаи. Запретное чтение: роман. Перевод Ирины Филипповой. Москва: Астрель: Corpus. 2012. Страница 46-я.

[2] Здесь же, страница 45-я.

[3] Здесь же, страница 46-я.

[4] Здесь же, страница 52-я.

[5] Здесь же. Страница 54-я.

Петербургское время

Понедельник, Июнь 5th, 2017

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaПетербургское самосознание катастрофично. «Но когда льют дожди и валит снег… Нас не затопит, но, видимо, нас заметёт: Всё Геркуланум с Помпеей приходят на ум». [1] Хотя обычно петербургские поэты сравнивают Петербург с Венецией, с тем городом, который медленно, но верно уходит под воду. А Петербург, считают поэты, её во всём превосходит. В Петербурге и дворцы больше, и ветер злее, и вода холоднее, и «публика петербургских набережных и площадей» суровее. Венеция по сравнению с Петербургом «игрушка». [2] Но это касается не её размеров, художественного или народного характера, а её катастрофы — она тоже игрушечная. «Примером для Петербурга могла бы стать, но, увы, не стала столица Савойского герцогства Турин», пусть только в страсти к «галереям и пассажам», [3] но Петербург и не может на него равняться, ведь там ничего равного событиям петербургским не происходило. Петербург тонул, горел и подвергался нашествиям. Источником его самосознания служит его географическое положение: северный болотистый край, могучая и своенравная река, близость границы, а с точки зрения русского человека столица должна находиться как можно дальше от границы, в глубине земель, под их, пусть часто призрачной, защитой. Однако петербургское самосознание не только катастрофично, но ещё и лукаво. Спасаясь от пожаров, город сделался каменным; Неву запрудили; и, несмотря на близость границы, враг в город ни разу не вошёл. У Петербурга на всё есть ответ. Кажется, что он ничего не может поделать со своим северным положением, но приспособился он и к северу: «в Петербурге высокая плотность застройки, преобладание тёплых тонов в окраске фасадов, сжатость дворов, дымы, колышущиеся в морозном воздухе, — всё это вместе взятое создавало в промозглые зимы впечатление защищённости от ветра и холода». [4] Но это не только «впечатление»: «зимой в центре дневная температура иногда на десять-двенадцать градусов выше, чем в пригородах», а влажность воздуха, «при том, что большую его часть занимают реки и каналы, — чуть ли не вдвое ниже, чем в пригородах». [5] Самосознание Петербурга, явленное его поэтами, указывает на необыкновенно высокую степень городской солидарности, которую обычно принято отрицать на том основании, что в Западной Европе она «крепла» «в борьбе городов с феодалами», а не в борьбе города с тем, что с феноменологической точки зрения является Пустотой — с пространством, наполненным стихиями. Есть, однако, стихия, с которой не может справиться и Петербург — Время. Время не только существует, но в Петербурге его ход за последние сто лет ускорился в несколько раз. Ускорение Времени переживается как взрывообразное увеличение числа памятников. «В 1920 году в Петрограде насчитывали 186 памятников архитектуры», в 1985-м — «три тысячи», а в 2000-м — «4400 объектов». [6] Петербург — древний город. Поэты, кажется, договорились считать его древнее Венеции. А кроме них остановить Время некому.

[1] Александр Кушнер, цитата. — Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016. Страница 82-я.

[2] Здесь же, страница 81-я.

[3] Здесь же, страница 83-я.

[4] Здесь же, страница 82-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страницы 78-я и 79-я.

Третий элемент

Воскресенье, Июнь 4th, 2017

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaПустота наполнена стихиями и лучами. Стихии овеществляют её, лучи структурируют. Третий элемент, наполняющий пустоту, город. В нашем случае — это Петербург. «Архитектор, который рисовал линию, отделяющую тело здания от окружения, относится к ней как к границе соприкосновения и взаимодействия двух равноценных и в равной степени осмысленных форм — внутренней и внешней. В таких случаях тело здания вместе с окружением образует подобие хорошего орнамента. То, что в плохом орнаменте является фоном, в хорошем превращено в антифигуры, по отношению к которым сами исходные фигуры могут легко восприниматься как фон». [1] Петербург — это хороший орнамент. «В неупорядоченной застройке игра архитектурных объёмов определяется только самими зданиями, без участия пустоты: она не более чем вместилище. Напротив, в высокоупорядоченной, как в Петербурге, всякий уступ, изгиб, всякая выемка в архитектурных телах представляется не имманентной игрой объёмов, но уступкой тела пустоте, благодаря которой достигается равновесие сил центробежных (идущих от здания вовне) и центростремительных — направленных на здание извне». [2] Отношения Петербурга и пустоты не статичны. В каком-то смысле их отношения — битва. «Тело петербургской застройки одерживает множество побед над пустотами». [3] Пустоты — это частные проявления Пустоты. «Но пустота переходит в контрнаступление». [4] Она рассекает здания улицами и каналами, «вырезает в каменных телах цилиндры» дворов, «прогибает фасады», пронзает их подворотнями и арками, «скашивает углы первых этажей под нависающими объёмами остальных», «сквозит под опорами, держащими здания на весу», отвоёвывает у них «лоджии, ниши, экседры». [5] Успехам пустоты способствовало и то обстоятельство, что «тело Петербурга не могло быть изначально компактным. Причина не только в разбросанности по островам дельты Невы, но и в отсутствии городских оборонительных стен». [6] Петербург нашёл замену крепостным стенам. «Краснокирпичный» фабрично-заводской пояс с его «глухими оградами», «горделивыми башнями», «подпирающими небо дымовыми трубами», «чёрными фермами подъёмных кранов» сжал город. [7] “Страна фабрик», «заводов» и «верфей» не только изменила пустоту над городом, наполнив её дымами и пылью. Она изменила Петербург. «Промышленный пояс стянут жгутом соединительной железной дороги». [8] Окраины, изначально «застроенные хаотически «позорным поясом лачуг», [9] а ныне кварталами, выросшими в ходе современного массового строительства, и собственно Россией, поскольку окраины «очень грандиозные и русские», [10] создают в Петербурге давление «адское». «Унижение Ленинграда» — то есть увеличение давления — «проявилось в том, что не в Москве, где готовились программные документы против формалистических излишеств, а именно у нас, на улице Полярников, смонтировали первый в стране дом из крупных панелей заводского изготовления». [11] Благодаря внешнему давлению Петербург «приобрёл видимость кристаллического единства и засверкал, словно бриллиант в тусклой оправе». [12] С ним вместе характер кристаллический должна приобрести и пустота.

[1] Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016. Страница 68-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 69-я.

[4] Здесь же, страница 70-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 71-я.

[8] Здесь же, страницы 71-я и 72-я.

[9] Владимир Канев. «Тебе, Петербург!», цитата. — Здесь же, страница 72-я.

[10] Александр Блок, цитата. — Здесь же, страница 73-я.

[11] Здесь же, страница 74-я.

[12] Здесь же, страница 78-я.

Дешифровка мечты

Четверг, Июнь 1st, 2017

Zeev Bar-Sella. Aleksandr BeliaevНеобходимо указать на общий смысл произведений Александра Беляева, изданных в 1925 году, рассказа «Голова профессора Доуэля», который впоследствии был «переделан в роман», [1] и повести «Последний человек из Атлантиды», чтобы ещё раз прояснить значение таланта писателя. Александр Беляев не исторический писатель в том смысле, что он использует фантастические декорации для того, чтобы поместить в них обычные, может быть, расхожие, истории, а тонкий, изысканный фантаст. И рассказ, и повесть говорят нам о возможности восстановления утраченного — в одном случае речь идёт о воскрешении мёртвого тела, в другом — о целой погибшей культуре. Восстановление того, что исчезло, общая мечта человечества. А всё, о чём люди мечтают сообща, сбывается. Но обращение к этой мечте не делает писателя фантастом, по той причине, по крайней мере, что сама эта мечта — не фантастика. Она реальна, она постоянно с нами. Развивать эту мечты, хранить и пересказывать её необходимо. Но это задача не только фантастов. Писатель фантаст говорит о том, как мы достигнем исполнения своей мечты. Или о том, что мы обладаем инструментами, не воображаемыми только, но уже существующими, которые приблизят исполнение мечты. Так профессор Доуэль объясняет своё желание поцелуя тем, что «нельзя жить одною только мыслью, одним сознанием». И это должен быть «не поцелуй страсти», не «поцелуй-символ», но «поцелуй жизни, сияющей, торжествующей», способ восстановить прошлое физическое тело. [2] Способ очень ненадёжный. Но восстановление прошлого это не один способ, а круг их. Можно спрашивать о них зарю, лес и волну, а можно древние рукописи: «На пятом году экспедиции были найдены развалины храма Посейдона, а в них — громадная библиотека, состоящая из бронзовых полированных пластин, на которых были вытравлены надписи. Надписи прекрасно сохранились. Их удалось расшифровать одному русскому учёному-лингвисту». [3] Двадцатый «век внес в список великих дешифровщиков не одно русское имя: Николай Невский» расшифровал «тангутские иероглифы», «Юрий Кнорозов — иероглифы майя, Виталий Шеворшкин — карийский алфавит». Им предшествовали лингвисты из фантастического романа «Царь царей» С.Р.Минцлова и повести Николая Толстого «Последний человек из Атлантиды». «Правда, в последнем случае забытая письменность оказалась лишь забытой системой греческой стенографии». [4] Роману и повести предшествует человеческая мечта. Соотношение мечты, фантастики и истории в художественном произведении может быть разным: повесть Александра Беляева «привычно числят по разряду фантастических произведений, но фантастических моментов в ней всего два: Атлантида и открытие Атлантиды. Всё прочее не фантастика, а фантазия. Обычная писательская фантазия, та, что позволяет писателю придумать своих героев». То есть создать «исторический роман, основанный на документах». Но документов всего — «два свидетельства, и оба принадлежат одному автору — Платону». [5] Другими словами, документов нет, фантазия «обычная писательская», остаётся  фантастика. Продолжаем Александра Беляева числить фантастом.

[1] Зеев Бар-Селла. Александр Беляев. Москва. Молодая гвардия. 2013. Жизнь замечательных людей: выпуск 415. Страница 157-я.

[2] Александр Беляев. Голова профессора Доуэля: рассказ. — Здесь же, страница 162-я.

[3] Александр Беляев. Последний человек из Атлантиды: повесть — Здесь же, страница 186-я.

[4] Здесь же, страница.

[5] Здесь же, страница 172-я.