Archive for Май, 2017

Пустота

Воскресенье, Май 14th, 2017

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaЭйдос Петербурга, умея отлетать в иные пространства, должен оставлять в них следы. Их розыск основан, однако, не на формальных признаках барокко, которые связали бы их с Петербургом напрямую, а на особого рода пустоте. «В сердцевине огромного современного города вместо холма со старинной цитаделью или толпы небоскрёбов разверзается пустота, в которой нет ничего, кроме широко несущейся Невы и необъятного неба, разделённых узкой полоской зданий и ажурной аркадой далёкого моста». [1] Барочный характер пустоты определяется не стилем окружающих её зданий, а тем, что в ней «все четыре первостихии действуют в грандиозном спектакле Петербурга: вода, воздух, земля и явленный золотом шпиля огонь как луч небесный». [2] Пустота Петербурга наиболее полно соответствует барочному, как теперь становится ясно, пространству заводских прудов, разбросанных по всей стране, не даром многие из них возникли одновременно с северной столицей: вода, воздух, земля, а тем более огонь, все они участвуют в разного рода железоделательных спектаклях, почти без исключения происходящих возле плотин этих прудов. Понимая пустоту не как вариант, но по крайней мере отсвет домны, не трудно согласиться и с тем, что и в Петербурге первична «пустота, а не тело». «Нева — основа и исходный смыслообразующий феномен градостроительной структуры Петербурга». «Никакое другое пространство», внутри города, видимо, «не соперничает с ней ни протяжённостью, ни шириной, ни богатством очертаний, ни разнообразием панорамных видов». [3] Город возникает вокруг пустоты. Пустота порождает город, определяет его развитие и пронзает его до самых его границ и идёт дальше — до границ страны, до иных измерений. Но пустота сама рукотворна. Нева, понимаемая как Пустота, является творением человека. Не только как зрительный феномен, но по существу своему: если иы верно нашли следы, оставленные эйдосом Петербурга, то Нева, подобно заводским прудам, тоже должна была стать и, видимо, стала прудом, пусть грандиозным, — и в этом смысле она сделалась некой ретортой, колбой, в которой человеком заперты первостихии. Барочная Пустота не просто порождает город, но город, имеющий «регулярное строение». [4] Заводские пруды тоже повсеместно вызвали регулярную застройку, благодаря тому, что Пустота не только пространство для стихий, но и для геометрии. Геометрия — это инструмент Пустоты. Посредством геометрии Пустота проникает в город. «Регулярное строение» «демонстрирует приоритет геометрической парадигмы в формировании» «города» «над парадигмой пластической, материально-телесной. Петербургские пустоты очерчены твёрдо, энергично. Характерны острые контрасты величин и пропорций внутри и вне кварталов, между глубокими перспективами улиц и просторами рек, площадей, скверов. Благодаря этому пустоты воспринимаются как «тела», но не пластические, а воздушные». [5] Хотя телесность пустоты обеспечили стихии. Завод, плотина, пруд, регулярная застройка — всё это эйдетические следы Петербурга. Слова зрителя, который, наблюдая мистерию Пустоты со стрелки Васильевского острова, восклицает «Петербург — это я», [6] не трудно повторить, если встать на плотину заводского пруда.

[1] Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016. Страница 60-я.

[2] Здесь же, страница 61-я.

[3] Здесь же, страница 62-я.

[4] Здесь же, страница 63-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 62-я.

Люди машин

Суббота, Май 13th, 2017

Zeev Bar-Sella. Aleksandr BeliaevРоссия не знает недостатка населения. Все её потребности, включая построение утопического общества или господство над половиной земного шара, всегда были обеспечены людьми. Русским не хватает проектов — людей у них достаточно. И не хватает машин. Вопрос «Хватит ли животов-то?», [1] возникший в связи со сроками окончания Первой мировой войны, является риторическим — хватит. Не хватит пушек, танков, самолётов, боеприпасов. 25 декабря 1916 года в святочном рассказе, напечатанном в газете «Приазовский край», Александр Беляев указывает точные сроки окончания войны: «об этом в Откровении сказано трижды, и везде указана точная цифра». «Язычники будут попирать святой город сорок два месяца, и дальше, что два свидетеля будут пророчествовать тысячу двести шестьдесят дней. Сочти. Сорок два месяца, как и тысяча двести шестьдесят дней, составляют ровно три с половиной года. Это и есть время войны». «Война когда началась?» Известно. Значит, закончится она «двадцатого января тысяча девятьсот восемнадцатого года». [2] Прогноз на год вперёд с погрешностью в одну неделю. Но касается он не только сроков, но и людских ресурсов — да, их хватит. И не только для войны, но и для послевоенного времени. «Ну, а дальше то что?» «После войны-то что?» После войны «восстанет народ на народ и царство на царство», будут «глады и моры, и знамения небесные, и лжепророки». Но вот, что удивительно, «люди будут искать смерти, но не найдут её; пожелают умереть, но смерть убежит от них». [3] Мор будет, а народ останется. Россия полнится людьми. Это её основополагающее свойство. Германия же с точки зрения Александра Беляева может остаться без людей, если допустить, что он видит её «царством автоматов, а в будущих немцах прозревает ловко свинченные механизмы, имитирующие человеческие движения и повадки, но, как всякая машина, чуждые и враждебные природе и людям». [4] Однако из рассказа Александра Беляева «Берлин в 1925 году» этот вывод не следует в полной мере. Александр Беляев не так видит. Автоматизация развивается не для того, чтобы вытеснить человека, а для того, чтобы дать ему придти в себя, например, после войны. Несмотря на засилье машин численность населения стремительно увеличивается. Машина не может обойтись без людей. Не только люди рождаются для людей, но и машина рождается для людей. Машина не знает национальных границ. Народам приходится ограничивать её, сдерживать её по совершенно непонятным ей основаниям. Но машина живёт в согласии с теми, кто зовёт её, помогает ей, становится её соратником. Границами для машины являются идеи, задачи, которые перед ней ставят люди. И здесь заметно, что машина выступает на стороне человека, она ограничивает идеи, а значит, защищает человека, который не только наличествует физически, но всегда готов обменять своё физическое состояние на идеальное. Машина, спаси и сохрани!

[1] Александр Беляев. Чаши гнева Господня: рассказ. — Зеев Бар-Селла. Александр Беляев. Москва. Молодая гвардия. 2013. Жизнь замечательных людей: выпуск 415. Страница 116-я.

[2] Он же. — Здесь же.

[3] Он же. — Здесь же, страница 117-я.

[4] Здесь же, страница 104-я.

Умозрительный фактор

Суббота, Май 13th, 2017

Zeev Bar-Sella. Aleksandr BeliaevВ человеческом обществе всегда есть излишек людей, как будто не принадлежащий этому обществу. Во многом его существование связано с тем, что человек не прикреплён к своему общественному состоянию постоянно, он движется внутри общества, в момент движения открепляясь от него. Хотя пути движения тоже принадлежат общественному устройству. Недостаток же людей, если возникает, то только в результате катастрофы, и очень быстро восполняется за счёт рождения новых людей или переселенцев. 25 декабря 1915 года в Ростове-на-Дону в газете «Приазовский край» Александр Беляев опубликовал свой первый, — «на десять лет старше рассказа «Голова профессора Доуэля», [1] — фантастический рассказ «Берлин в 1925 году», [2] который посвятил обществу, сделавшему недостаточную численность населения постоянным фактором развития. На борьбу с этим фактором были направлены все силы. Расцвела медицина — «у нас ортопедия делает чудеса»; невиданного расцвета достигли механизация и автоматизация — «почти вся торговля производится автоматически; автоматы же работают на почте, вокзалах, банках»; улучшилась организация общественного производства и управления — «мы упразднили все профессии и должности, без которых можно обойтись»; широко применялось самообслуживание — «мы упразднили даже вагоновожатых и кондукторов на трамваях. Управление вагонами слишком несложно, у нас все обучены этому немудрёному искусству, и вагон ведёт обычно один из пассажиров»; [3] вмешательство в частную жизнь достигло степени невиданной — «для скорейшего пополнения убыли населения у нас установлена материнская повинность», а «дети воспитываются на счёт государства»; не в последнюю очередь «мы обратили внимание также и на то, что слишком много лиц отдаётся искусству. Мы должны отказаться, пока, от этой роскоши». При исполнении всех взятых мер «к 1957 году мы предполагаем иметь население чуть не вдвое больше того, которое могло бы быть даже без войны при обычном проценте рождаемости». [4] Но все эти меры направлены на то, чтобы восстановить реальную, довоенную численность населения, а с ним вместе те следствия, которые оно могло иметь в будущем. А там и превзойти их. Но, оказывается, есть другое понимание недостаточной численности населения, имеющее отношение к неким идеям, проектам, например, к завоеванию мира. «У нас мало солдат», и, что удивительно, несмотря на рост населения, их не становится больше. Поэтому вместо солдат «мы мобилизовали силы природы». Хотели бы их мобилизовать. «Опыт прошлой войны показал, что будущее» покоится «в колбе учёного. Покорите силы природы, сделайте их своими послушными рабами, мобилизуйте огонь и воду, воздух, опрокиньте на головы врагов лаву Везувия, направьте на них стрелы молний, — и весь мир падёт у ваших ног». [5] Но восполнить недостаток населения за счёт научных открытий не удаётся. «Наши изобретения раскрыты, наши враги обладают нашими секретами». [6] Идеи обрекают нас на существование в условиях постоянного недостатка людей.

[1] Зеев Бар-Селла. Александр Беляев. Москва. Молодая гвардия. 2013. Жизнь замечательных людей: выпуск 415. Страница 103-я.

[2] Здесь же, страница 98-я.

[3] Александр Беляев. Берлин в 1925 году: рассказ. — Здесь же, страница 99-я.

[4] Он же. — Здесь же, страница 100-я.

[5] Он же. — Здесь же, страница 101-я.

[6] Он же. — Здесь же, страница 102-я.

Чудесные жители

Четверг, Май 11th, 2017

Gerbert Rid. Zelenoe ditiaЕвропейцы, жившие в двадцатые и тридцатые годы прошлого века, постоянно думали о жизни под землёй. И думали о ней в самом практическом смысле: вода, пища, системы ориентации, освещение, время, устройство общества. Жители подземного Лондона, о котором говорит Альфред Дёблин, ушедшие под землю под ударом гренландских чудищ, сумели запустить под землю Темзу. В их распоряжении были фабрики по производству синтетического питания и энергии. Солнечный свет они использовали для развлечения — хватало искусственного. Но при этом они никогда не теряли связи с поверхностью Земли, получая с неё, кроме прочего, трудовые ресурсы. Подземные города Альфреда Дёблина были оптимистическим вариантом подземной жизни, поскольку предполагали, что после исчезновения чудищ, люди снова вернутся на поверхность земли. Но это вариант двадцатых годов. В тридцатые годы перед человечеством открылись, видимо, такие перспективы развития, которые должны были загнать его под землю навсегда. Герберт Рид говорит о подземном мире, который не только полностью изолирован от поверхности, но потерял и память о ней. Подземные люди обрели новый язык, психологию, внешность, общество. Причин, которые привели к образованию этого мира, мы, однако, не знаем. Подземные миры Альфреда Дёблина в отношении причин рационалистические, подземный мир Герберта Рида — мистический. Попасть в него можно только случайно, благодаря исключительному стечению обстоятельств. Они — не городское бомбоубежище. Англичанин, несколько десятилетий по решению европейских революционных групп возглавлявший одно из американских криптогосударств, возвращается на родину, и попадает в подземный мир вместе с рекой, текущей вспять. Мир Герберта Рида оптимистический, но только в том смысле, что под землёй можно существовать. И существовать очень долго, — вечно, — в виду того, что на поверхность никто не вернётся. Вода, пища, свет, — «свет здесь был сумеречный — как бывает в Англии летними вечерами — отчётливо зеленоватого оттенка», зато «его излучали стены» многих пещер, — дала этому миру природа. [1] Значительную часть подземного пространства, системы ориентации в темноте при помощи музыки, а также занятия сверх тех, что связаны с обеспечением жизни, люди создали сами. Они много работали над обработкой кристаллов, благодаря которым могли заниматься звуковой комбинаторикой. И возможно, разводили птиц, способных к волчкообразному полёту: «задрав клюв», птица «поднималась с места вверх», «и, взмыв», «начинала вертеться вокруг своей оси. Опускалась она, делая несколько кругов и неизменно приземлялась на» один и тот же «уступ». [2] Правда, в этом подземном мире не было времени: «время не измеряли — и не фиксировали его ход». [3] Время была заменено иерархией. Человек следил не за ходом часов и сменой времени суток, а за последовательностью дел и сменой общественных ступеней. Но так или иначе однажды человек упирался в потолок. И потолок этот был сложен из горных кристаллических пород. Стремление к подземной жизни похожа на пандемию. То. что европейцы живут на поверхности земли, чудо.

[1] Герберт Рид. Зелёное дитя: роман. Перевод Натальи Рейнгольд. Предисловие Пирса Пола Рида. Москва: б.с.г.-пресс. 2004. Страница 249-я.

[2] Здесь же, страница 252-я.

[3] Здесь же, страница 260-я.

Умственный класс или детство

Среда, Май 10th, 2017

Gerbert Rid. Zelenoe ditia«Как диктатора меня отличало полное равнодушие к тому, что Наполеон Бонапарт» «называл идеологическими проектами. Другими словами, я никогда не горел желанием воплотить в государственном масштабе мечту о будущем. Если нам и удалось создать утопию, то утопию земную, реальную, из доступных, подручных средств», которая не выходила «за пределы чаяния простых крестьян, а их у нас большинство». «У государства нет более достойной или желанной заботы, чем возделывание земли, а поскольку эта деятельность обычно забирает всего человека без остатка», то «любое образование сверх минимально необходимого будет отвлекать граждан от их прямых обязанностей и, таким образом, будет предательством по отношению к государству». [1] У этого положения дел, хотя ему как будто сопутствуют благоденствие и спокойствие, есть один, но всё себе подчиняющий недостаток, — оно порождает скуку. Правитель государства по своему воспитанию, роду и особенностям занятий, является интеллектуалом, но равного ему «класса людей, занятого умственной деятельностью», пусть «только и поджидающих случая претворить свои идеологические проекты в жизнь», не было. [2] В какой-то степени его мог заместить международный умственный класс, но участие в «судьбах остального мира» могло поставить под вопрос «реальную ощутимую свободу нашей республики». Поэтому «наш хвалёный дух братства не распространялся дальше наших собственных границ». [3] Единственная военная вылазка сделала правителя государства «живым воплощением национальной доблести», народ принялся «украшать его, как идола, всеми мыслимыми и немыслимыми добродетелями». [4] Народ по сути дела создал новый эпос, а героем сделал своего диктатора. Но война длилась несколько дней. Во всё остальное время правитель занимался совсем другими делами, которые, по его собственным словам, «представляли собой тираническую и абсолютистскую сторону» «диктаторства», а именно: «архитектурным переустройством столицы», «переоснащением армии», «ландшафтным проектированием, разбивкой общественных садов и парков» [5] и тому подобным. Но народ, хотя ценил и уважал эти преобразования, ликования своего не выказывал и эпоса, посвящённого им, не создал. Эпос архитектурный создаёт не народ, а умственный класс. Его отсутствие породило скуку и бессмыслицу: «скоро и эти малые дела подошли к концу, и я поневоле всё чаще и чаще оставался наедине со своими думами, пытаясь философски осмыслить достигнутое, оценить настоящее и представить будущее». [6] Философия не принесла чаемого утешения, поскольку выбранный им «путь в итоге далеко отошёл от ключевых принципов», «служивших» ему «поначалу источником вдохновения». [7] Он обратился за поддержкой к прошлому, у которого на всё один ответ: «прогресс невозможен, если нет отклонений от нормы, — без этого нет движения вперёд, есть только хождение по кругу». [8] Или, в частном варианте, однажды необходимо уклониться. Вернуться в детство, в отрочество, что-то там разыскать… Класс людей, занятых умственной работой, в детство возвращаться никому не позволяет.

[1] Герберт Рид. Зелёное дитя: роман. Перевод Натальи Рейнгольд. Предисловие Пирса Пол Рида. Москва: б.с.г.-пресс. 2004. Страницы 234-я и 235-я.

[2] Здесь же, страница 237-я.

[3] Здесь же, страница 234-я.

[4] Здесь же, страница 232-я.

[5] Здесь же, страница 233-я.

[6] Здесь же, страница 233-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 237-я.

Англо-американская стена

Вторник, Май 9th, 2017

Uill Gomperz. Neponiatnoe iskusstvoКультура отвечает на разрушение большим, чем обычно, созиданием. Но разрушение — это тоже культура, хотя принято считать, что культура только созидает, а разрушает какая-то другая сила. Помещая произведение искусства в пространство запрета, без которого культура существовать не может, художник вызывает разрушение или чаще только угрозу его, но за ним вспышку созидательной работы. Мастерство в использовании запрета достигает таких высот, что может вызвать не только работу вообще, а работу, направленную на заранее выбранные цели. И разрушением, и запретом, и творческим ответом можно управлять. Шепард Фейри в 2008 году «сделал плакат в поддержку Барака Обамы». «Фейри и его сотрудники отпечатали тысячи экземпляров этого плаката и незаконно расклеили их на стенах зданий по всей стране». Это был портрет Барака Обамы, стилизованный «в манере поп-арта, в чём-то» использующей «почерк Энди Уорхола». «Обама в глубине души одобрил акцию, хотя и не мог сделать это публично, пока плакаты не получили официальной регистрации». Но «к тому времени, когда был готов следующий тираж», плакат стал «одним из самых известных изображений на планете». [1] Формально планета не участвует в выборах американского президента, но она имеет представление о святости стен. Нельзя согласиться с тем, что «корни стрит-арта следует искать в доисторических пещерных рисунках, которые вдохновили многих современных художников, от Пикассо до Поллока». [2] Их следует искать в самих пещерных стенах, которые вдохновили художников палеолита тем, что изначально находились в области запретов, преодоление которых, сулило невиданные следствия. Древние художники, подобно художникам современным, преодолели запреты и вызвали расцвет настенной живописи своего времени. Но работа со стенами требует уступок со стороны художников, и первая среди них — анонимностсть. Бэнкси, мастер «острых сатирических настенных изображений», «сохраняет анонимность, поскольку большинство его работ выставлено незаконно, и власти, вероятно, будут только рады возможности привлечь его к суду за вандализм». [3] Для этого властям пришлось бы разрушить анонимность Бэнкси, а с ней и один из самых известных феноменов современного английского искусства, пусть эта анонимность достаточно прозрачна, раз уж позволяет художнику выставляться в галереях. «Бывает, что его настенные рисунки удаляют или закрашивают по решению государственных органов, часто против воли местных жителей». Но «музей в Бристоле, на юго-западе Англии, предоставил Бэнкси возможность выставить свои работы». [4] Музей — это именно священные стены: Бэнкси «вписал» «изображения в свободные пространства галереи, увязывая их с развешенными музейными экспонатами». [5] После окончания выставки произведения, выставленные Бэнкси, должны быть закрашены, иначе это будет уже не выставка. И это не будет стрит-арт.  Стены ограничивают и присутствие художника на рынке. Его произведения не могут быть проданы. Они могут быть разными косвенными способами монетизированы, но в большинстве случаев их нельзя изъять из стен и сделать частной собственностью. Но невозможность изъятия —  это тоже ответ культуры.

[1] Уилл Гомперц. Непонятное искусство: от Моне до Бэнкси. Перевод И. Литвиновой. Москва: Синдбад. 2016. Страницы 442-я и 443-я.

[2] Здесь же, страница 443-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

 

Китайская ваза

Понедельник, Май 8th, 2017

Uill Gomperz. Neponiatnoe iskusstvoАй Вэйвэй сидел на краю пустыни и думал. Он был ещё мальчишкой. Его отца сослали сюда в наказание за стихи. «Время, вынужденно проведённое на краю пустыни Гоби в северо-восточном Китае, без книг и школы, без каких бы то ни было развлечений, не пропало даром». [1] Наказание состояло в том, чтобы лишить поэта и его сына культуры, в первую очередь, городской, поскольку, запрещая человеку культуру, ему нельзя запретить пустыню, которая, подобно морю, степи или горам тоже является культурным феноменом. Пустыня порождает смыслы, среди который главный тот, что культуры может не быть; что возможны логические ходы, технологические приёмы, эмоциональные усилия, которые могут привести к её уничтожению. При этом все они находятся не за пределами культуры, а внутри неё, и значит, как будто подвластны человеку. Доказательств достаточно: вот пустыня, если её понимать как результат деятельности человека. «В конце концов семье» Ай Вэйвэя «было разрешено вернуться в Пекин». Отец «снова стал писать стихи. Сын погрузился в среду городского авангарда, впервые в жизни увидел и начал читать книги по искусству. Он проглатывал тома об импрессионистах и постимпрессионистах, но выбросил книгу про Джаспера Джонса, не в силах понять, чем занимается этот американец. И всё-таки интуиция подсказывала Ай Вэйвэю, что Нью-Йорк — город для него». [2] Нью-Йорк находится на вершине культурного мира, пустыня Гоби — у его основания. Путь, которым идёт Ай Вэйвэй, ясен. Однако одновременно он использует «древние китайские керамические вазы эпохи неолита, раскрашивая эти почитаемые раритеты пестрыми современными орнаментами, или же рисовал на них логотип «Кока-колы», [3] то есть, если посмотреть с обычной точки зрения, разрушает артефакты древней культуры. «Однажды Ай подумал, что будет забавно сделать серию фотографий, уронив одну из ваз на бетонный пол и запечатлеть момент, когда она рассыплется». [4] Как реагирует культура на то. что он роняет вазу? Руками самого Ай Вэйвэя, как уже известно, она создаёт серию фотографий «Падении урны династии Хань», [5] а значит, создаёт новый культурный феномен. И это обычная реакция культуры: фотографии «стали знаменитым произведением искусства, доказав правоту Ай Вэйвэя, считающего, что каждое его действие — это творчество». [6] Но это не вся реакция. Разрушение артефактов культура не только обращает в свою пользу, но даёт избыточный, чрезмерный ответ: вот Ай Вэйвэй уже архитектор, вот он участвует в создании стадиона «Птичье гнездо», такой же чаши, что и урна эпохи Хань, только несоизмеримо большей по размерам и отчасти по красоте, вот, кажется, становится одним из тех, кто освящает «волшебной пылью с золотых букв своего имени множество проектов». [7] Свою предприимчивость художник объясняет «единственным и страстным желанием: изменить Китай». [8] Ну да, изменить. Создать серию фотографий. И, если повезёт, увидеть, что скажет на это культура.

[1] Уилл Гомперц. Непонятное искусство: от Моне до Бэнкси. Перевод И. Литвиновой. Москва: Синдбад. 2016. Страница 438-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 439-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же.

Новый человек

Воскресенье, Май 7th, 2017

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyЗападные градшафты находились под ударом летающих, плавающих и ползающих чудищ, но «ещё раз продемонстрировали свою чудовищно притягательную силу». [1] Хотя городов, которые располагались на землях обращённых к Северному морю, в обычном смысле слова уже не было, — города ушли под землю, — а среди европейских мыслителей зрели идеи о необходимости сократить население, несмотря на то что Уральская война и гренландское нашествие сократили его более чем достаточно. Под землей места меньше, чем на земле. «Новый западный строительный проект, начатый из страха и подогревающийся чувством мести, завораживал человеческие массы, жившие в окрестностях городов». [2] В городах, и по всему миру. Сначала люди «спешно переселялись в подвалы. Они уже поняли: опасность подстерегает их на рыхлой земле, под открытым небом; на тяжёлые же бетонные плиты, на помещения, вырубленные в крепких горных породах, власть чудищ не распространяется». «Люди искали прибежище в недрах островов». [3] Но это было недостаточно. «Рыть подземные туннели, создавать жилые сооружения из бетонных блоков» [4] сделалось их обязанностью. «После того как беженцы создали для себя под землёй простые временные жилища», «переместили туда» и «фабрики аппараты оружие». [5] Под землей возникли улицы, площади, туда иногда перемещали реки, через систему зеркал — солнце, но только для забавы, а также «просторные залы для развлечений» [6] — стадионы, цирки и театры. Одновременно градшафты выстроили несколько линий обороны на побережье и в море, перехватывали и истребляли чудищ с помощью гигантов, созданных с использованием тех же принципов, на которых возникли чудища. В градшафтах понимали, что нашествие, которое они переживали, — это ответ самой Земли на эксперименты, которые они проводили в Исландии и Гренландии, и сдаваться не собирались. Но строительство, промышленное развитие, неутолимое научное любопытство и даже военное упорство не составляют всего существа «притягательной силы» градшафтов. Вопреки существованию «масс», в которых как будто нельзя различить человека, ответственность распределяется не в массе, а по делам. Войну Уральскую ведёт не круг народов, а армия, и не вся, а только группы армий «А» и «Б». У этой армии есть руководители. Размораживают Гренландию не грандшафты, а северные экспедиции, и несут ответственность за него руководители и командиры этих экспедиций. Хотя ответственность ложится и на тех, кто требовал войн и экспедиций. Ответ Земли приводит к тому, что именно участники северных экспедиций не могут вернуться на континент. Северный орден распадается, растворяется, сохраняя надежду на воссоединение. Чувство вины испытывают не все жители градшафтов, некоторые о ней и не слышали никогда, и по настоящему только те, кто делал дело. Человек, который впервые приходит в градшафт, никакого отношения к этой вине не имеет. Он приходит как новый человек на новую землю. Грандшафты рады ему. Приходит человек, на котором нет вины.

[1] Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты: роман. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург: Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 561-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 544-я.

[4] Здесь же, страница 545-я.

[5] Здесь же, страница 559-я.

[6] Здесь же, страница 565-я.

Юг

Суббота, Май 6th, 2017

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyИсландия взорвана. Гренландия разморожена. Уральская война, хотя была опосредована войной с теми народами, которые населяли русские, азиатские равнины, представляла собой войну геологическую, приведшую в итоге к гибели этих равнин. Чувство вины, захлестнувшее европейские градшафты, стало для них расплатой за эту войну. Ни равнинам, ни народам равнин это чувство — неизбывное, мучительное и разрушительное, — дать ничего не могло, но оно было. Правда, это чувство было связано с Востоком, ни перед Западом, ни перед Севером европейцы чувства вины не испытывали. Разрушение Исландии и Гренландии в угоду европейским переселенцам, потерявших землю, работу и смысл жизни у себя на родине, стало новой, но уже прямой геологической войной, поскольку народов, способных защитить острова, не нашлось. Европейцы напали непосредственно на Землю. «Растерзанная Исландия выпустила из своих недр огонь Земли». [1] Жар её взорванных вулканов был с большими трудностями аккумулирован. Населявший Исландию небольшой народ встретился с европейцами один раз. Больше о нём никто ничего не слышал. Жар Исландии был переправлен в Гренландию. Над ней засияло искусственное солнце, в сотни раз более яркое, чем настоящее. Для света, который излучал «гренландский открытый очаг», [2] не подходит слово «сияние», но, например, «светлота», [3] если брать его как термин, как слово, которое относится к тому, что люди ещё не видели. Светлота сопровождалась изменением цвета морской воды и атмосферного воздуха, звуками, похожими «на доносящуюся издалека музыку», «перемешанную с позвякиванием и дребезжанием», [4] а потом и с ураганными ветрами. Люди, которые видели «светлоту», говорили: «Моей вины тут нет». [5] Они готовились «выдержать конфронтацию с Новым, в чём бы оно ни заключалось», [6] , но кажется, что Новое должно было стать старым чувством вины, но только обращённым на Запад и Север. У чувства вины есть материальная основа. В результате размораживания зародились чудища, существа не только возникшие благодаря «светлоте», и возникшие неправильно, но способные соединять в себе живых существ, растения, минералы, почву, людей, а впоследствии даже машины. И эти существа обрушились на европейские города, разрушая их, сжигая, отравляя, а людей в биологическом смысле модифицируя. «Атака гренландских тварей продолжалась одну» зиму. «Началось паническое бегство с побережий». Хотя при этом «большинство городского населения, и правящая элита были словно парализованы. Не только страхом, но и смутным чувством вины. От этого чувства не могли избавиться даже самые знающие: ведь они-то как раз лучше прочих представляли себе ожидающих всех кошмар». [7] С чувством вины жить трудно. Оно выплеснулось на тех, кто когда-то мечтал о новом материке, полном свободной земли, и настоял на северной экспедиции, а также, по традиции, на «английских политических лидеров». [8] Осталось обрести вину перед Югом. И круг вины замкнётся.

[1] Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты: роман. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург: Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 498-я.

[2] Здесь же, страница 502-я.

[3] Здесь же, страница 509-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 500-я.

[6] Здесь же, страница 509-я.

[7] Здесь же, страница 541-я.

[8] Здесь же, страница 542-я.

Археология игрушек

Суббота, Май 6th, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavianИстория русской игрушки, если не прерывать её ссылками на священное, ритуальное и загадочное, подобно русскому искусству насчитывает тысячи лет. История игрушки не будет знать разрывов, если помнить, что игра это такое же священное, которое точно так же хранится в тайне, оберегается, передаётся из поколения в поколение, как и то, взрослое священное. Древние взрослые знали об этом. Пещерные живописные комплексы предназначены для детей. Отметины, сделанные на пещерных изображениях животных стрелами, это следствие игры. Дети охотников играют в охотников, используя артефакты, возникающие в ходе охоты, а дети земледельцев играют во владельцев и хозяев домов. «Достаточно сказать, что только одних глиняных ритуальных фигурок найдено в разных поселениях свыше 30000». [1] Девочкам эпохи неолита было во что играть. Как и девочкам палеолита. Глиняные фигурки женщин известны им тоже. «Из числа новых идей, которые появились у оседлых земледельцев, пожалуй, на первое место следует поставить идею священности жилища и очага», которая выводится из «целого пласта археологических документов, свидетельствующих о магических представлениях, связанных с жилищем», а это в первую очередь «разнообразные глиняные модели домиков, иногда дающие нам внешний облик постройки с её вертикальными столбами или с гладкими расписными стенами, иногда же раскрывающие перед нами только интерьер дома с печью, скамьями и даже утварью». [2] Или, другими словами, жилище оседлого земледельца становится элементом детской игры. Таким было и жилище древнего охотника, но об этом слишком мало свидетельств. Без труда можно различить «южные домики», которые «показаны гладкостенными, глинобитными (нередко украшенными узорами)» и «более северные модели», которые «отражали реально существовавшие столбовые дома». «Кровля южных домиков (очевидно, соломенная) прижата тонкими жердями, а у северных ясно проступают массивные брёвна стропил». [3] Разумеется, это не модели святилищ, поскольку «это не вытекает из той бытовой простоты и обилия житейских мелочей, которые присущи этим моделям построек». «Глиняные модели следует считать изображениями простых жилых домов», но из «факта изготовления таких моделей» не следует, что он «вводит нас в сферу ритуального, колдовского», [4] если не считать ритуальным и колдовским детство и детскую игру. Указанием на то, что эти модели являются игрушками, служит то обстоятельство, что часть из них делалась разборными: «древние индоевропейцы изготавливали модели как целых домиков, так и их отдельных частей: то только одной крыши, то только нижней половины дома». У глиняных моделей — а «загадочным является стремление показать только часть жилища, срезанного на определённую высоту» [5] – могли быть элементы, сделанные из других материалов, но они не сохранились. Модели домиков разнятся по сложности — и это тоже свойство игрушки — от самых простых, представляющих по сути дела схемы или рисунки на глиняных табличках до сложных моделей с несколькими домиками, в несколько этажей, на особых подставках. Каталог магазина игрушек эпохи неолита.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 161-я.

[2] Здесь же, страница 169-я.

[3] Здесь же, страница 170-я.

[4] Здесь же, страница 169-я.

[5] Здесь же, страница 170-я.