Archive for Апрель, 2017

Невидимый из космоса движитель русской истории

Воскресенье, Апрель 30th, 2017

Zeev Bar-Sella. Aleksandr BeliaevДвижителем русской истории является соперничество регионов, а вовсе не классовые или этнические противоречия. Государство этим соперничеством издавна управляет. Смоленск, родной город Александра Беляева, стал частью русского государства только в 1514 году, «окончательно ещё через полтора века, в 1654-м». Сразу после «первого захвата Смоленска московский князь» «начал ломать хребет смоленской вольнице. Впрочем, без жестокости», для чего, конечно, требуется немалое искусство, поскольку ломать хребет без жестокости никому в мире не удаётся: «самым знатным смоленским боярам предложили поместья в Москве, а их родовые поместья заняли бояре московские. За самыми знатными в московские палестины отправились знатные просто, за ними те, что поплоше… Затем получили новые назначения духовные пастыри… В результате» к восемнадцатому веку «смоленская элита была полностью очищена от местных уроженцев». [1] Но, видимо, и московская тоже, если предположить, что в Москве были местные уроженцы, ведь ротация элиты происходила не только между Москвой и Смоленском, но между Москвой и всей остальной страной. Ротация, на наше счастье, решив проблему единства элиты, не решила проблему единообразия — «новой проблемой стала русская провинция». [2] Проблема провинции только одно из выражений соперничества территорий. Одни территории проигрывают, другие выигрывают. Те, что выигрывают — называются столицами. И русских столиц всегда больше, чем одна даже в лучшую пору русского единства. Иногда три, иногда пять, иногда пятнадцать. Несколько столиц — древняя русская традиция, которая никогда не прерывалась. И она не может рассматриваться как проблема, если помнить, что соперничество территорий движет русской историей. При некотором условии. «Россия — государство особое, военное». «И такому государству прощают многое, если не всё. Но только до тех пор, пока оно выполняет свою главную функцию: обеспечивает победу в войне». [3] Поражение, которое страна потерпела в русско-японской войне, а затем в германской, и вызвало русскую революцию. Победы хотели все, но и поражения не вынес никто. В предложенном контексте революцию должно рассматривать как продолжение соперничества территорий, но другими средствами. При этом логика превращения военного поражения в революция не очень ясна: вместо того, чтобы привести к сплочению, поражение почему-то приводит к распаду. «Россия больше не признавала за Петербургом права на власть. И тогда встала Москва, вся Москва». [4] Революция в конце концов победила. «Москве суждено» было «стать новой столицей России, а Санкт-Петербургу — центром Ленинградской области». [5] Правда, вместе с Москвой победу одержали ещё несколько столиц. Количество провинций сильно уменьшилось. И с этой точки зрения революция оказалась пирровой. Но к чести Александра Беляева нужно, однако, заметить, что в революции 1905 года он «следа не оставил», [6] несмотря на то что был соучеником выдающихся её деятелей. А значит, не оставил следа и в спорах регионов между собою. Видимо, уже тогда он умел посмотреть на них со стороны космоса.

[1] Зеев Бар-Селла. Александр Беляев. Москва. Молодая гвардия. 2013. Жизнь замечательных людей: выпуск 415. Страница 13-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 39-я.

[4] Здесь же, страница 40-я.

[5] Здесь же, страница 42-я.

[6] Здесь же, страница 41-я.

Контекстуальная деконструкция

Воскресенье, Апрель 30th, 2017

Zeev Bar-Sella. Aleksandr BeliaevЧеловек, имеющий имя, должен управлять жизнью своего имени. И в любом случае он должен думать о биографии. Иначе биография напишется сама собой, «удовлетворяя человеческую потребность — знать». Но что в ней тогда будет — от владельца имени не будет зависеть. Так «об Александре Беляеве нам известно на удивление мало. Меньше, чем о писателях XVIII века». [1] Имя его погружено в те виды контекста, которые, как нам теперь кажется, могли бы имени Александра Беляева повредить. Александр Беляев должен быть выведен из полицейского контекста. Сделать это необходимо, пусть даже во вред убедительности, в первую очередь. Во вторую — его имя должно отделить от тех диких экспериментов над животными и людьми, которые, может быть, не проводились на самом деле, но в любом случае произошли в нашем воображении. Хотя мы не можем не признать склонность Александра Беляева, проявившуюся ещё в школьном детстве, к эксперименту и исследовательской работе, но только имевшую ту цель, чтобы достичь «тайны за пределами человека». «По ту сторону очевидного, того, что видит око». Ибо «за внешним покровом мира таится мир иной, загадочный и манящий». [2] Александр Беляев должен быть выведен из революционного контекста, который возникает в связи с его собственным сообщением о том, чем он занимался в 1905 году, которое в нынешних условиях походит более всего на самооговор: работая поверенным, выступал по политическим делам — «выступал, но один-единственный раз». «Подвергался обыскам» — подвергался, но и здесь множественное число не к месту». «Баррикады строил, но с оружием в руках не защищал». [3] Лицедейство, к которому Александр Беляев был склонен, могло бы осложнить выведение писателя из уже указанных контекстов, но должно сказать, что писатель не снискал славы на театральных подмостках, хотя театру посвятил годы жизни. Кажется, единственный контекст, кроме собственно писательства, из которого писателя изъять невозможно — интеллигентский: ему он принадлежит не только по роду своих занятий, убеждений, но и по происхождению. Александр Беляев был сыном священника, а «для детей служителей православного культа (и только для них!) среднее образование было обязательным». [4] Среднее образование позволяло учиться дальше, и следовательно, стать интеллигентом, поскольку к интеллигентам принадлежали те, кто имел высшее образование, а с ним вместе «собственное суждение об окружающем мире», «определённую мораль», «служил культу Знания» и «целый комплекс вины» перед народом, перед которым «он, интеллигент, виноват в том, что чему-то учился, когда народ только и делал, что страдал». [5] С этой точки зрения народ должен постепенно исчезать с ростом образования, а вина интеллигенции расти, поскольку её деятельность не столько облегчила страдания народа, сколько привела к его исчезновению. Вина интеллигенции не беспричинна, но беспредметна. Для времени Александра Беляева это было не так уж очевидно, но оставим писателя хотя бы в одном контексте.

[1] Зеев Бар-Селла. Александр Беляев. Москва. Молодая гвардия. 2013. Жизнь замечательных людей: выпуск 415. Страница 10-я.

[2] Здесь же, страница 15-я.

[3] Здесь же, страница 35-я.

[4] Здесь же, страница 24-я.

[5] Здесь же, страница 25-я.

Там, за рекой

Суббота, Апрель 29th, 2017

1-gennadij-gor-korova-1Человек преодолевает реку, разделяющую миры. Но только облик он имеет человеческий, по сути своей он есть информация. Таково свойство реки. Только так её можно преодолеть. О человеке известно, «что у него три пальца и что мастер на все руки — больше ничего». [1] Человеку же, который как будто собирается посмотреть только на город за рекой, известно так много, что его призывают даже «не жаловаться». Человек и рад бы, но кто-то за него говорит: «как бы не так». [2] Иначе он не перейдёт реку. Власть тоже информация. Власть привычная имеет облик физический. Но когда, преодолевая реку, «идёт другая власть», становится видно, что это идёт информация. Но, правда, она имеет физические следствия. И таких рек много — «рек тебе будет не сосчитать». [3] Мир сложнее того, что видит человек в каждый момент своего существования — две части, разделённые рекой. Информация не идёт только в одну сторону: Человек идёт в одну сторону, а власть ему навстречу. Михаил Капустин и его ненадёжный проводник несут как раз информацию о власти. Проводник «показывал на Михаила и сообщал всем, даже старухам и детям, что Капустин — большой человек и что везёт он за реки революцию, в горы, которые вода отделила от людей». [4] Сам он, по его уверениям, не имеет к информации отношения: «Я ничего не помню. Я ничего не знаю». [5] Но когда становится ясно, что тоже обладает информацией, поскольку реку преодолел, ему приходится изображать сумасшествие: «у меня не все дома. Со мной это случалось». Но поверить в то, что река могла пропустить его просто так, было уже невозможно. Он сам себе не верил: «казалось, он страшился, что они дойдут. Чего-то он боялся — быть может, своих неосторожных слов». [6] Ничего не изменило и то, что они как передатчики опоздали: «весть пришла к ним с другой стороны». Может быть, они «зря только торопились». [7] Обратно они тоже везут информацию. Пройти реку в качестве только «широкой души», «наивной, славной», [8] видимо, не удастся. Правда, эта информация зашифрована. Как будто они везут сведения об «истоке той реки, в которой едва не» утонули. «Рождается река». И природа этой реки сродни природе всего сущего: «не только человек, но и камень, и дерево, и вода страдает. Всё живёт». [9] Но что везут на самом деле — неизвестно. Река пропускает их. Всё существует в виде информации. Или, поскольку прямо об этом никто не высказывается, всё существует в своём отношении к ней. В конце концов, река не воздаёт, а фильтрует. Воздаёт кто-то там, за рекой.

[1] Геннадий Гор. Микола: рассказ. — Геннадий Гор. Корова: роман, рассказы. Предисловие Андрея Битова. Москва: Издательство Независимая Газета. 2001. Страница 233-я.

[2] Здесь же, страница 231-я.

[3] Григорий Гор. Рождение реки: рассказ. — Здесь же, страница 210-я.

[4] Здесь же, страница 212-я.

[5] Здесь же, страница 211-я.

[6] Здесь же, страница 221-я.

[7] Здесь же, страница 223-я.

[8] Здесь же, страница 224-я.

[9] Здесь же, страницы 224-я и 225-я.

Метафизический работник

Суббота, Апрель 29th, 2017

1-gennadij-gor-korova-1Работнику нельзя платить. Если работнику платить, то он сам себе хозяином станет. Тем более, кажется, нельзя этого делать в Сибири, где человек хозяин себе и без всякой платы, а работником не соглашается быть даже за плату. Да что там! Если в Сибири найдётся работник, то вовсе не за деньги, а из какого-то другого обстоятельства. Работник там — фигура не социально-экономическая, а метафизическая, потому что Сибирь — это страна не просто богатая, она другая. Хозяин, надо сказать, там тоже другой. И не потому что он один среди бедноты, и не потому что первый среди равных, а потому что все такие как он: «у каждого по двадцать коров, по десять коней». [1] Вся Сибирь — богатые люди. Равные друг другу в своём богатстве. Работника они находят по случаю. Микола, «уснул он раз в чужом лесу и отморозил себе руки, остался без пальцев», но мужики спасли его. [2] Благодарный Микола начал работать на них, да, видно, честолюбие мастера тоже роль сыграло: все хозяева, а работник один. Куда ни посмотрит — всё сделано им: скамьи, заплоты, бани, столы, кадки, канаву и ту выкопал. Хозяева удивлялись, да не только тому, что работник без пальцев, а что он вообще работал, и своему удивлению смеялись, говорили ему: «Ты дурак. Вот ты построил нам дома, и мы живём в них, не ты». [3] Не понимали или делали вид, что не понимают человека, который работает из какой-то другой причины, не только из-за денег. Причина непонятная есть причина метафизическая. «Двадцать лет Микола проработал в деревне». «Теперь мужики заплатили ему. Хитрые. «Идёт другая власть. Микола, не жалуйся». [4] Микола не жаловался, но перед ним открываются сразу несколько путей. Во-первых, он может стать хозяином. По двадцать лет может не платить работникам. Во-вторых, он может остаться работником. В-третьих, он может уйти за хребет с ружьём и начать вольную охотничью жизнь. Однако каким бы путём он не пошёл, он должен перейти реку. А реки в Сибири живые. И не только потому, что полнятся жизнью, не вмещая подчас её, но живые по существу своему. С реками можно ссориться, жить в мире, плеснуть в них кипятку, чтобы, значит, знали, с кем имеют дело, а при случае, если обмелеют, их можно отстегать. В любом случае это реки особенные. Паромщик — дед Соломон. «Микола — первый человек за неделю». [5] Мог бы пойти вброд, но идёт к Соломону и настаивает, чтобы с него взяли плату. Соломон не соглашается — человек же. Подбрасывают монету, и Случай решает их спор. Микола переходит реку, перед ним открываются три пути, из которых ему не достаётся не один. Ни хозяин, ни работник, ни вольный стрелок.

[1] Геннадий Гор. Микола: рассказ. — Геннадий Гор. Корова: роман, рассказы. Предисловие Андрея Битова. Москва: Издательство Независимая Газета. 2001. Страница 233-я.

[2] Здесь же, страница 231-я.

[3] Здесь же, страница 233-я.

[4] Здесь же, страница 231-я.

[5] Здесь же, страница 230-я.

Тесное определение современного искусства

Среда, Апрель 26th, 2017

Uill Gomperz. Neponiatnoe iskusstvoВопреки тому, что обычно представляют себе современное искусство как нечто необозримое, явление оно чрезвычайно узкое. Современное искусство не является искусством всевременным, хотя художественные течения составившие его начались ещё в середине девятнадцатого века, а их предшественники, на которых современные художники указывают, берут начало в пещерах каменного века. Оно в полном смысле искусство сегодняшнего дня, но его современность не связана с тем, когда оно было создано. Основу современного искусства, хотя оно стремится размывать границы и включать самые разные формы искусства — кино, мультипликацию, фотографию, театр, архитектура — составляют живопись, графика и скульптура. Современное искусство в самом узком смысле — это живопись, поскольку живописное полотно наиболее полно отвечает потребности человека иметь скрытое от посторонних глаз уникальное свидетельство о красоте собственной души. Произведения других форм не обещают человеку быть исключительно его собственностью, но стремятся или самовольно предстать взору других, или выйти в тираж, или явившись, немедленно исчезнуть. Предмет современного искусства, вопреки тому что оно научилось изображать всё что видимо и что невидимо, что имеет название и что обходится без него, что может быть понято и что не может быть определено словами, ограничен. И даже более, может быть, чем предмет других искусств: «что же до проблем охраны окружающей среды, коррупции на разных уровнях, терроризма, религиозного фундаментализма, упадка сельской жизни, угрожающего расслоения в обществе, когда богатые становятся всё богаче, а бедные — всё беднее… Ну, всего этого как будто и нет, если судить по экспозициям в музеях современного искусства». [1] А другой возможности судить о нём нет, поскольку современное искусство, несмотря на высказывания недоброжелателей, уверяющих, будто современное искусство захватило всё культурное пространство и травмирует сознание неподготовленных зрителей, на самом деле обретается в частных коллекциях и залах специализированных музеев. И больше современного искусства нигде не видно. Современное искусство — это, следовательно, не актуальное искусство. Ни по предмету изображения, ни по форме исполнения, ни по степени визуального или интеллектуального присутствия. Один только успех делает произведение искусства современным. Даже стремление быть современным не делает его современным. Хотя успех делает современным любое произведение искусства. Но поскольку на рынке присутствуют в основном произведения последних двух веков, а остальные уже хранятся в музеях, то кажется, что современное искусство принадлежит только им. Успех, а речь о финансовом успехе, никак не соотносится с внутренними свойствами произведения искусства, даже если это действительно великое полотно великого художника, но сам становится их основным свойством. Тогда рассуждать возможно только о том, «насколько большим бизнесом стало искусство и насколько крупными предприятиями — художники». [2] История современного искусства — это история успеха. Многим из его творцов пришлось, правда, умереть в нищете. Но если бы они позволили себе жить хотя лет по сто пятьдесят, то списки самых богатых людей мира выглядели бы сегодня по другому.

[1] Уилл Гомперц. Непонятное искусство: от Моне до Бэнкси. Перевод И. Литвиновой. Москва: Синдбад. 2016. Страница 440-я.

[2] Здесь же, страница 433-я.

Свидетельство

Среда, Апрель 26th, 2017

Uill Gomperz. Neponiatnoe iskusstvo«Не существует общепринятого термина, который определил бы искусство» последнего десятилетия прошлого века и первого десятилетия века нынешнего. Новый, способный вызвать всеобщее притяжение «изм» не появляется, а это значит, что и предмет изображения, и способ его изображения, и формы отношений между зрителем и произведением искусства к настоящему времени исчерпаны: «если говорить об арт-движениях, то постмодернизм был последним официально признанным, но он выдохся к концу 1980-х». [1] Зато открылся смысл существования, нет, не искусства вообще, а произведения искусства: оказалось, что он состоит в том, чтобы произведение искусства свидетельствовало о душе своего владельца. О её красоте в первую очередь. И не только с точки зрения самого владельца, но и других людей, ценителей искусства. Приобретая произведение искусства, человек приобретает, конечно, не душу и не её часть, но свидетельство о ней, расставаясь — теряет это свидетельство. Но произведение искусства это не паспорт, не то, что человек предъявляет по требованию. Он сам решает, когда и кому его предъявить. Искусство в своём вещном выражении бытует только в пространстве жилища и, может быть, сада. Музейное, монументальное, уличное искусство или то, что находится на границе между искусством и «мейнстримом развлечений, как то: кино, театром и осмотром достопримечательностей», [2] всё то искусство, которым мы можем любоваться, но не владеть, тоже свидетельствует о нас, но не так полно. Превращение произведений искусства в «интерактивные объекты», которые по замыслу автора должны представлять собой «одновременно аттракцион» и «художественную инсталляцию», [3] приводят к тому, что зрители воспринимают их именно как аттракционы, но «взаимодействовать с собратьями — потребителями искусства (не говоря уже об обмене идеями) им и в голову не приходит». [4] Душа — не аттракцион. Тем не менее произведения искусства участвуют в товарном обмене. Произведение искусства — это товар, а значит, не душу, конечно, но свидетельства о ней тоже можно купить или продать. Художники, следовавшие во времени за постмодернизмом, были уязвлены свидетельской сущностью произведений искусства. Они открыли, что последним свидетельством должно было бы стать человеческое тело, а точнее, раз тело — это мир, отдельные части его, но не стало. Основополагающие произведения, вызванные этим открытием, используют или прямолинейные ассоциации между вещами и телом, или непосредственно делают его материалом для художественных произведений, или обращаются к телу животных как метафоре тела человеческого. Художникам, положившимся на это открытие, «нравилось ощущать себя центром своей вселенной», [5] но век трансплантологи, в который им привелось жить, покончил с их вселенной. Душа, явление столь зыбкое, она и свидетельства о себе получает зыбкие. Счастье, если детский рисунок в рамке. Хорошо, если это «слепок человеческого черепа в натуральную величину, инкрустированный более чем» восемью тысячами «бриллиантов и дополненный человеческими зубами». [6] А то и вообще ничего.

[1] Уилл Гомперц. Непонятное искусство: от Моне до Бэнкси. Перевод И. Литвиновой. Москва: Синдбад. 2016. Страница 412-я.

[2] Здесь же, страница 414-я.

[3] Здесь же, страница 413-я.

[4] Здесь же, страница 414-я.

[5] Здесь же, страница 419-я.

[6] Здесь же, страница 425-я.

Источник прекрасного

Понедельник, Апрель 24th, 2017

Gerbert Rid. Zelenoe ditiaМир и благополучие, снизошедшие на страну после революции, имели следствием то обстоятельство, что никто не хотел заниматься делами государственного управления. Члены верховного триумвирата предпочитали кормить сиропом колибри, выращивать маис или, лёжа в гамаках, философствовать. «Один за другим вожди начали отказываться от участия в народном собрании, объясняя через гонцов, что слишком заняты на своих фермах и не могут выкроить ни дня». [1] Возобладало мнение, что «у них лучшее правительство в мире, и что только дурак может вмешиваться в его работу», [2] а народному собранию надо будет собраться тогда, когда правительство «разонравится нам». [3] Правительство составилось из одного человека, спроектировавшего и отчасти даже проведшего революцию, и который вдруг обнаружил себя «единоличным правителем государства» и «оставался им следующие двадцать пять лет». [4] Но помня о печальном опыте предшественника, он принял меры к тому, чтобы идеалы революции, — а он совершил ту её часть, которая касалась денег, бюджета, налогов, всего того, что любит тишину, — не выветрились, чтобы тихая революция обрела себя в невидимой власти. «Идеальный правитель — тот, кто распределил все до единой функции, оставаясь при этом в самом центре, чтоб в любую минуту все нити власти снова оказались у него в руках: если хотите невидимка, это манипулятор, кукловод, управляющий тысячей умелых марионеток». [5] Тихую революцию преследует шум, а невидимую власть — свет. Как бы власть не таилась, она вынуждена как-то являть себя. Причина этого явления не совсем ясна. Света требует народ: «народу нужен ритуал, и» для него «нет ничего хуже скучного и безликого правительства». [6] Правительство устраивает праздники к удовольствию народа, само ведя жизнь более чем скромную. Но создание других образов может вызвать сопротивление: дорожное, жилищное и коммунальное строительство воспринимаются поначалу скептически, тем более что правительству пришлось «задействовать личный транспорт горожан и организовать добровольную работу на стройке», [7] хотя впоследствии жители страны «прониклись гордостью за похорошевшую столицу». [8] Правительство не скупилось «на перевооружении армии», [9] хотя стране никто не угрожал, но оружие, а тем более армейская форма имеют  не только военное, но и другое, эстетическое значение, которое, помимо прочего, указывает на правительство как на художника. Армия в первую очередь должна быть прекрасна как столица, во вторую — как праздник, а в третью — должна защищать страну от врагов. И защищать красиво. Принцип, которым руководствовалось правительство, создавая новый облик армии, был прост: «низшие чины получали самую яркую форму». «У офицеров» «новая форма имела гораздо более сдержанный вид». «Главнокомандующий носил мундир и брюки чёрного цвета, золотые эполеты и кокарду». Само правительство «одевалось как можно незаметнее». [10] Однако являя себя не только источником благополучия, но источником красоты.

[1] Герберт Рид. Зелёное дитя: роман. Перевод Натальи Рейнгольд. Предисловие Пирса Пол Рида. Москва: б.с.г.-пресс. 2004. Страница 214-я.

[2] Здесь же, страницы 213-я и 214-я.

[3] Здесь же, страница 217-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 219-я.

[6] Здесь же, страница 221-я.

[7] Здесь же, страница 220-я.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же.

[10] Здесь же, страница 221-я.

Сверх-тихая

Воскресенье, Апрель 23rd, 2017

Gerbert Rid. Zelenoe ditiaШум, произведённый Английской революцией, распространялся по всему миру в течении нескольких веков. Англичане, консультировавшие революции в других странах, разделяли, однако, революцию на две части — тихую и шумовую. Тихая часть — это собственно и есть революция. И более того, если та часть революции, что должна совершаться тихо, совершилась с шумом, то этот шум умалял качество революции, делал её едва ли не неудачной. Настоящая революция «мало походила на то, что обычно понимается под революцией». «Во-первых, она закончилась почти бескровно». «Во-вторых, всё прошло тихо, — никто особенно не торжествовал и не радовался». «В-третьих, не было народного героя». [1] Те, что могли бы претендовать на это звание, тихо радовались, что остались в живых. Тихая революция должна быть настолько тихой, чтобы метафору для неё нельзя было подобрать в мире музыки, даже в мире литературы, но только в мастерской художника, под которым обычно понимается живописец. Звук, возникающий из кисти, которой ведут по холсту, вот звук революции: «уж не были ли все эти великие исторические личности — Солон, Цезарь, Карл Великий, Наполеон — в глубине души художниками, искавшими способ самовыражения?» [2] Самовыражение — морок прошлого века. Но из этого не следует, что все эти великие личности, несмотря на весь свой брутальный облик, не были тихими преобразователями мира. Две части революции могут соединиться и в одном человеке, поэтому он и становится великим. Но обычно тихую часть революции делают одни, а шумовую другие. И настолько другие, что тихие революционеры даже отказываются видеть связь между революцией и шумом, — «танцы, устроенные вечером на площади, могли с таким же успехом завершить праздник освящения десятины», [3] в который революция совершилась, — поскольку шум мог вызвать подозрение, что революция была не такой уж и тихой, и потребовала по крайней мере оркестра. С этой точки зрения, тихая часть революции и есть революция, продолжается она тоже тихо, а шум может вызываться чем угодно. Например, жизнью. Или перераспределением доходов. Тихий революционер получает тихое место «секретаря правительства», «кабинет и спальню», [4] тихо «готовит обзор экономических ресурсов страны и предложения по доходной и расходной частям бюджета», [5] которые, конечно, приводят к тому, что некоторые люди «забыв о чувстве собственного достоинства», принимались «поносить принципы либерализма», [6] но весь этот крик уже не имеет к революции отношения. Вдруг проснувшееся время спешит ей на выручку, берёт его под защиту прошлого и делает возможной свободу, поскольку вместе с революцией отодвигает в прошлое и прежнее правительство. Расчищает будущее. Время предлагает противникам и сторонникам революции заведомо неравные условия борьбы, оно фиксирует победу последних и поражение первых, и даёт основание думать, что существует ещё и третья, сверх-тихая часть революции, из которой слышно только как тикают часики.

[1] Герберт Рид. Зелёное дитя: роман. Перевод Натальи Рейнгольд. Предисловие Пирса Пол Рида. Москва: б.с.г.-пресс. 2004. Страницы 187-я и 188-я.

[2] Здесь же, страницы 190-я и 191-я.

[3] Здесь же, страница 188-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 189-я.

[6] Здесь же.

Русский бунт

Суббота, Апрель 22nd, 2017

Rebekka Makkai. Zapretnoe chtenieОбщее убеждение людей — читать вредно. Каждый из нас убеждён по крайней мере в том, что хотя бы некоторые книги может быть вредно читать, несмотря на то что они свободно сочиняются, производятся и распространяются. Общая для торгового общества ситуация: продукт есть, но лучше его не потреблять. Человек оказывается на границе между знанием о свойствах продукта и свободой общества. Читатель, то есть человек, который всё-таки потребил продукт, обнаруживает, что ему позволено всё, кроме разговора о нём. Ограничение кажется вполне разумным, пока не касается определённых книг. Здесь оно проявляется как противоречие между читателями, которые стремятся ограничить чтение друг друга, а поскольку прямо ограничить чтение друг друга невозможно — к тому, чтобы ограничить его через чтение детей. Чтение детей — это наше чтение. Появляется конфликт библиотеки и родителей. Библиотека опирается на «свободу доступа к информации». Её позиции безупречны, если не видеть противоречия между свободой и стремлением организовать чтение детей определённым образом, включая сюда и отказ делать акцент на книгах, «наполненных божественным светом», на «чтении, которое воспитывало бы их души. Нам всем необходимо такое чтение». Но, «видите ли, это публичная библиотека, и любой наш читатель имеет доступ ко всем книгам, которые здесь есть. Наша работа в том и состоит, чтобы каждый мог найти и прочитать ту книгу, которая ему интересна. Хотя родители, конечно, вправе выбирать за своих детей». [1] Библиотека, пусть очень осторожно признаёт вред, который может нанести: «мудрые современные дети», то есть читатели, «и они прекрасно знали: родная мать может запросто оказаться ведьмой, соседний ребёнок — преступником. А библиотекарша — воровкой». [2] Но в том случае, если кто-нибудь попробует обвинять её в том, что дети получают не те книги, она прибегает к помощи закона, а с ним вместе к логическим ловушкам: чтобы судить о книгах, необходимо их прочитать. А прочитав книгу и требуя её запрета, мы попадаем в двусмысленное в моральном смысле положение: сами читаем, а другим запрещаем. Опираться на чужое мнение нельзя. На стороне родителей деньги, и «если мы хотим, чтобы местная община покупала нам стулья, этой общине необходимо всячески угождать, и к чёрту гражданские права». Библиотека «с готовностью быстро и безвозвратно удаляла» «любую книгу, на которую пожаловался хотя бы один из читателей». [3] Уступки подрывают наше представление об идеальной библиотеке. Ещё одно проявление конфликта между читателями описывается как русская ситуация: «один русский — нигилист, двое русских — партия в шахматы, трое русских — революция». [4] Однако в каких сочетания русских не брать, они всегда оказываются читателями, запертыми в своих библиотеках, в системе образов, откуда никого никогда не выпускают. Но зато русские, то есть читатели, свободны внутри библиотеки. Они чувствуют себя первопроходцами. Пока не приходят те, кто останавливает их внутреннее путешествие.

[1] Ребекка Маккаи. Запретное чтение: роман. Перевод Ирины Филипповой. Москва: Астрель: Corpus. 2012. Страницы 22-я и 23-я.

[2] Здесь же, страница 17-я.

[3] Здесь же, страница 27-я.

[4] Здесь же, страница 32-я.

Феноменологическая тюрьма

Четверг, Апрель 20th, 2017

Rebekka Makkai. Zapretnoe chtenie“Полюбуйтесь-ка на эту книжную тюрьму!» — укоряют герои книг библиотеку. [1] Но их укор обращён в неверную сторону. Книжных тюрем, если понимать эти слова буквально, не существует. Всё, что может претендовать на это звание, не только не служит книжной тюрьмой, но скорее само нуждается в охране. Существует, однако, тюрьма феноменологическая. Она выстроена из образных феноменов, но это не главная её особенность, поскольку человек придумал тюрьмы более удивительные. Главная её особенность состоит в том, что тот, кто населяет её, воздвигает её сам, добровольно и думая, что окружая себя образами, освобождает себя. Или, если был свободен, добавляет свободе новую, более высокую степень осуществления. Феноменологическая тюрьма невидима. Стены её не только направлены внутрь, но и находятся внутри — в голове человека. Но невидима не настолько, чтобы знающий человек не мог бы в случае нужды подпереть её другими образами, а подчас и самым обычным насилием, направленным и на феноменолога, и на феномены. Библиотека годится в качестве физического проявления тюрьмы: человек как будто может быть заперт в библиотеке. Не умеет покинуть её, он перебирается из библиотеки маленького городка в библиотеку университетскую «с дубовыми стенами и железными перилами», [2] в какую угодно другую, но для него это всё одна и та же вселенская библиотека. В каком-то смысле эту метафору можно принять. На самом деле человек покинуть библиотеку может без всякого труда, даже если она его собственность или смысл его занятий. Он не может выйти из тюрьмы образов. Он может предаваться одним образам больше чем другим, но не может от них избавиться вообще. Однако существует мечта об избавлении от власти феноменов. Не только проявляющаяся в качестве отчаянного желания «удрать на индейские территории», [3] свободные от культуры, но в качестве философской техники, которая предполагает, что человек, плывущий среди образов в конце концов обретёт некую землю, где образы получат новое состояние. Читатель и в самом деле путешественник и его главными героями становятся путешественники. Но большей частью он плывёт не просто абы куда, но ещё и воспринимает своё плавание как самоцель. Йэн Дрейк — имя юного читателя — это правильное имя. Люси Гулькина — имя библиотекаря — это правильное имя для феноменологического соблазнителя, поскольку содержит в себе и наследство отца, включая «глубокое русское чувство вины», [4] и наследство матери, с её «американо-еврейским чувством вины глубиной примерно в милю». [5] Вряд ли чувство вины в этом контексте может быть вызвано чем-то другим, как только принадлежностью к культурам, породившим неизбывные, непреодолимые и безысходные образы, способные лишить человека многих радостей жизни и в этом смысле бесчеловечные, даже если они ещё не стали инструментом надсмотрщика. Чувство, которое усиливается тем, что человеку, которого увлекают в тюрьму, ещё только десять лет. Плыви, Дрейк. Плыви всю жизнь.

[1] Ребекка Маккаи. Запретное чтение: роман. Перевод Ирины Филипповой. Москва: Астрель: Corpus. 2012. Страница 7-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 8-я.

[4] Здесь же, страница 21-я.

[5] Здесь же.