Archive for Декабрь, 2016

Космос в углу

Четверг, Декабрь 22nd, 2016

Gaston Bashlyar. Poetika prostranstva«Вот отправная точка наших рассуждений: каждый угол в доме, каждый закуток в комнате, любое ограниченное пространство, куда нам хочется забиться, где нам хочется съежиться, — для нашего воображения означает возможность одиночества, то есть зародыш комнаты, зародыш дома». [1] С этой посылкой, предлагаемой феноменологией воображения, нельзя согласиться в полной мере. Угол — это не любое «ограниченное пространство», а часть жилища, имеющего прямые по преимуществу углы, то есть это закуток в жилище, построенном из брёвен. Или в другом жилище, более позднем по времени возникновения, которое подражает достижениям бревенчатого дома, хотя и построенном из камня или глины. Дом, созданный из брёвен, в силу особенностей материала, был первым жилищем с углами. Человек, между тем, как животные, птицы и моллюски, по природе своей стремится строить круглый в плане дом, наиболее полно отвечающий его природе. Углы ему совершенно не нужны. Иного дома, кроме круглого, человеку не нужно. Но прямоугольный бревенчатый дом, будучи не таким рациональным как дома круглые, даёт своему хозяину нечто, чего не могут дать круглые жилища — он даёт ему как будто ненужное дополнительное пространство. Угол, совершенно нетерпимый в юрте, чуме, иглу или типи, хозяина избы не обременяет, поскольку его не приходится перевозить вместе со всей конструкцией. А средства, которые были потрачены на его сооружение, потрачены вынужденно в силу особенностей строительного материала. Кажется, однако, что угол это и не достоинство. Однако можно согласиться с тем, что «во многих аспектах угол — это бегство от жизни, ограничение жизни, сокрытие жизни», [2] но только в том смысле, что это бегство от жизни к иной жизни. Ведь угол — это не только то, где человек находит уединение, неподвижность, безопасность, но это место, где находятся забытые вещи, где обитает непонятное, тайное и духовное. Угол — это нисколько не «отрицание Вселенной», [3] а как раз доказательство её существования — её уголок. И угол, следовательно, — это не «ячейка, предназначенная для человека», [4] а ячейка, предназначенная для сверх-человека, для того, что в нём есть помимо его обычной природы. Речь не идёт о предназначении. Угол — это конструктивная пустота, которая заставила человека расшириться, втянула его в себя. И угол — это не компромисс. Вряд ли угол — это «что-то вроде коробки, разрезанной пополам коробки, это наполовину стены, наполовину дверь». [5] «Забиться в угол» — пожалуй, не слишком яркое выражение. Оно не слишком яркое» и не слишком точное «по той причине, что ему соответствует множество образов», и не все они связаны с убежищем, но «очень древних образов, возможно, восходящих к психологии первобытных людей». [5] Хотя этих людей вряд ли уместно называть первобытными, ведь они открыли возвысившую их пустоту, нашли пространственный избыток — они научились строить прямоугольные дома. Настолько же прямоугольные как те, в которых живём мы.

[1] Гастон Башляр. Поэтика пространства. Перевод Нины Кулиш. Москва: Ад маргинем пресс. 2014. Страница 207-я.

[2] Здесь же, страница 208-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 209-я.

[5] Здесь же, страница 208-я.

[6] Здесь же.

Хранилище истории

Среда, Декабрь 21st, 2016

Sergei Toroptsev. Li BoКак человек относится к истории, так история относится к нему. Лучше всего историю воображать. “Мифологические персонажи были для Ли Бо не порождением фантазии, а исторической реальностью», [1] и не удивительно, что ещё при жизни он сделался не только историческим, но мифологическим героем. Существует «предание о превращении Ли Бо в святого»: «он во хмелю потянулся с лодки за отражением луны в воде и утонул», но «через мгновение вынырнул верхом на ките и вознёсся в небо». [2] После этого его видели много раз: то он беседовал с каким-то даосом сидя на высокой горе, «после чего они оба оседлали красных дракончиков, и унеслись в сторону Восточного моря, где таится обитель святых»; [3] то «в глухой чаще» он встретил потомка поэта Бо Цзюйи и передал ему весточку от великого предка; [4] то уже «в годы Сунской династии» его повсюду видели «в кабачках напевающим свои песни». [5] Но мифологическое понимание исторической реальности противоречит действительности. Соединение реальности и действительности невозможно: «даже такой великий государь, как Цинь Шихуан, не сумел осуществить грандиозные замыслы, ибо пренебрёг природными ритмами и человеческими нуждами», «принёс страдания людям, и в итоге — нескончаемая печаль в душе». [6] Фантазия столкнулась с нуждами. Хотя исторических деяний государь совершил более чем достаточно. «Древность, вернуться к которой поэт звал, — это не столько временной пласт, сколько философский принцип следования Дао в духе праотцев». [7] История осуществляется там, где торжествует Древность, правда случается это совсем нечасто: «Воспряла Древность только в доме Тан, Всё снова стало ясным и простым, Талантам многим к свету путь открыт, Резвятся рыбками в кипенье волн, Созвучьем тела с духом стих открыт, Как полный звёзд осенний небосклон». [8] Но ко времени Ли Бо этот дух, по его мнению, иссяк: «сегодняшний день у него чаще покрыт сединой грусти, и даже в любимых местах царства У поэт фиксирует печаль разлуки и непонимания». [9] Имена Ду Фу или Ван Вэя, современников поэта, не позволяют согласиться с ним. Ли Бо не умел вообразить современную историю для себя, поскольку сверх меры был вовлечён в события, но он вообразил её для других. И сам стал частью этой истории. А воображение — это не только то, что порождает историю, не только сама история, часть её, но это ещё и то, что хранит историю. История хранится в воображении. Однажды Ли Бо встретился с незнакомцем, который в знак своей любви к нему записал стихотворение поэта на банановом листе и прикрепил его к перилам моста, по которому поэт должен был проходить. [10] Но история не может храниться на банановых листах. У неё другое хранилище.

[1] Сергей Торопцев. Ли Бо: Земная судьба Небожителя. Москва: Молодая гвардия. 2014. Страницы 185-я и 186-я.

[2] Здесь же, страница 185-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 187-я.

[7] Здесь же, страница 189-я.

[8] Ли Бо. Дух старины, цитата. — Здесь же, страница 190-я.

[9] Здесь же.

[10] Здесь же, страница 189-я.

Красное снадобье

Вторник, Декабрь 20th, 2016

Sergei Toroptsev. Li BoЛи Бо — человек, который отказался изменять свою природу при помощи снадобья. Если снадобье хоть в какой-то мере есть пища, то при помощи пищи. Древние китайские алхимики полагали, что «принимая специальное снадобье, приготовленное на основе киновари (сурика)», [1] человек может преодолевать пространство и время. Алхимическое перерождение человека было «трудоёмким, дорогостоящим и таящим опасности», [2] но верным способом, благодаря которому небес достигали и монахи и императоры. Однако Ли Бо отверг его в силу своего характера «взрывного, необузданного, «безумного», жаждущего действия, а не ожидания, мгновенного результата». «Высочайшее осознание себя, своей миссии, благословенной Небом» [3] отвращало его от постановки алхимических опытов на себе. Он любил жизнь. Он любил людей. Всем снадобьям и отчасти другим продуктам питания он предпочитал вино. Алхимия, однако, таила в себе соблазн. Ли Бо тоже «хотелось вложить меч в футляр, одеться, как даоский монах, подвесить к поясу амулет и мешочек с минералами для Эликсира и» «уйти в «безбрежный пурпурный туман киноварных испарений». [4] Ли Бо преодолел его при помощи поэзии. Он как будто воображал себя тем отшельником, который выловил в ручье духа воды, но отпустил его обратно, а «вскоре дух прислала» ему «рыбку, в живот которой было заложено послание с рецептом Эликсира бессмертия». [5] Ли Бо пересказывает историю отшельника, «словно она произошла с ним самим», [6] но на самом деле это другая история: «Когда-то я выловил Белого Дракона И отпустил его в водяной простор. Я жажду овладеть искусством Дао и покинуть мир, Взмахну рукой и уйду в безбрежность». [7] Читается так, как если бы поэт отпустил Белого Дракона не имея в виду получить Эликсир бессмертия в подарок, а желая самостоятельно постигнуть истину и самостоятельно её применить. Без помощи Дракона. Хотя персонажей, которые «съели и вознеслись», в поэзии Ли Бо «весьма много». Декларация поэта подкрепляется ещё одним любимым его сюжетом — «с императорами, которые жаждут принять святого в своём дворце, однако тот отвергает лестное приглашение». [8] Любовь поэта к этому сюжету объясняется тем, что его «привлекает вольность жизни в первозданном естестве, свобода передвижения святых, возможность общаться с Яшмовыми Владыками всех тридцати шести небесных сфер, заселённых святыми, но от Земли оторваться он не в силах. Он видит перед собой огромную цель, задачу, которую должен исполнить именно на Земле, и не может даже ради вольного эфира покинуть её». [9] Если сказанное верно, тогда для сюжета о святом и императоре — Земля, жизнь, задача и цель поэта — это император, а святой — его свобода, небо и дух. Ли Бо не горел желанием становиться «небесным святым». Изменяя свою природу, он хотел жить. «Обретя недоступные простым мирянам чувственные энергетические возможности», [10] он хотел остаться человеком.

[1] Сергей Торопцев. Ли Бо: Земная судьба Небожителя. Москва: Молодая гвардия. 2014. Страница 183-я.

[2] Здесь же, страница 181-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 182-я.

[5] Здесь же, страница 183-я.

[6] Здесь же.

[7] Ли Бо, цитата. — Здесь же.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же.

[10] Здесь же.

Пища людей

Понедельник, Декабрь 19th, 2016

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyДостаточно одного беглого взгляда на муравейник, чтобы убедиться в том, что муравьи значительно большие индивидуалисты, чем люди. Несмотря на то что они способны к общественной жизни, занимаются ею и зависят от неё, почти всегда, когда мы взглядываем на них, они заняты каким-нибудь своим делом. Муравьи — индивидуалисты, то есть существа внешне живущие наособицу, а где индивидуалисты — там и индивидуумы, существа, живущие наособицу внутренне. Не имеет поэтому смысла ставить в пример человечеству «очень высокую степень целесообразности и почти полный автоматизм совместного труда в государствах насекомых», [1] поскольку люди достигли значительно большего автоматизма и целесообразности, чем насекомые. Значительно ближе к людям пчёлы, которых сближает с нами не только архитектура, кастовый строй, непримиримость к изгоям, строгое следование правилам, но и наличие сильной внутренней машины — матки. Для всех, кто ищет большей целесообразности и автоматизма для человеческой жизни, ссылка на жизнь насекомых возможна только в виду этой машины. У насекомых, точнее у пчёл, есть внутренняя машина, поэтому они достигли такого единообразия жизни. У людей тоже есть машина, и значит, люди должны последовать за пчёлами, поскольку «неправильно» «вести частную жизнь и терпеть существование индивидов. Достаточно немногочисленной группы людей, чтобы выполнять узко-специальные функции — думать планировать быть личностями. Что же касается необозримых масс, то в интересах человечества» — и значит, в интересах машины, — «было бы обеспечить им некое устойчивое состояние, отнять у них собственную жизнь (которой у них в любом случае нет), уравнять их, заставив вести вегетативное существование. Тогда отдельному человеческому существу можно было бы гарантировать спокойствие и счастье». [2] И только таким способом удастся избежать «флуктуаций мировой истории», то есть её «бесцельных раскачиваний» — «периодических триумфов и крушений великих империй или цветущих центров цивилизации», [3] — причина которых видится в «свойственном всем индивидам и народам стремлении достичь чего-то, рассчитывая только на себя». [4] Человечество должно пойти другим путём. Оно должно стать «вегетативной массой», за исключением интеллектуальной верхушки, обрести «безопасность» и положить «конец истории» [5] посредством «государственного культивирования новой человеческой породы», пусть оно «растянется на несколько столетий, и посредством биологического воздействия — прежде всего через продукты питания». [6] Проект более чем безнадёжный, если под словом «вегетативный» понимать общественных насекомых, которые знают не только социальное устройство, что само собой разумеется, но частную жизнь и конечно же историю, признаками которой являются взлёты и падения роёв и муравейников. Но главное не в этом, а в том, что на страже человека стоит сама машина, которая, нуждаясь в развитии для себя, требует развития и от человека. Препоны, которые одна часть человечества ставит на пути развития другой, всякий раз рушатся, как только они начинают мешать её развитию. Машина сама разовьёт  людей. И сама накормит их развивающей пищей.

[1] Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты: роман. Перевод Татьяна Баскаковой. Санкт-Петербург: Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страницы 115-я и 116-я.

[2] Здесь же, страница 116-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 117-я.

[6] Здесь же.

Машина стремления

Воскресенье, Декабрь 18th, 2016

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyВнутри человечества находится машина. До поры, когда машина проникла в тело народов, человечества не было. Разрасталась машина — развивалось человечество. История человечества, конечно, это не история машины, но история вокруг машины, хотя образы объединяющих механизмов являлись людям задолго до воплощения их в металле. Изначально понимаемая только как помощник в производстве материальных благ, машина, однако, сделалась посредником между между владельцами машин и работниками, между властителями и подданными, между народами, между отдельными людьми и, конечно, между человеком и природой. Машина сделалась посредником между человеком и реальностью, когда «генераторы зримых образов», «прежде служившие только для развлечения», [1] стали производить образы, направленные на разрушение других образов. Точнее, посредником между реальностями, которые, однако, производятся тоже машинами. Человек находится в окружении машины, которая сама по себе не является ни обществом, ни природой, ни властью, ни другим человеком, но обойти её не удаётся. Решить проблему — это значит решить проблему с машиной. Люди пытались бороться с машиной как только она появилась, и следовательно, с человечеством. Не будет машины — не будет человечества. Находят способы, чтобы препятствовать её работе, ведут борьбу с «изобретателями аппаратов». [2] Иногда кажется, что «земля под аппаратами загорелась», [3] однако борьба не исчерпывает собой отношения между человеком и машиной. Одновременно человек одушевляет машину, служит ей словно божеству вплоть до того, что приносит себя ей в жертву, — или, что одно и то же, в жертву человечеству, — а это пусть косвенно говорит о том, что возможности машины переросли потребности человечества на Земле и она готова стать посредником между человеком и Космосом. Между человечеством на Земле и человечеством в Космосе. Новое состояние машины однажды будет осознано. Люди поднимут флаги, на которых будут изображены «звёзды, серебряные белые или золотые, Солнце и Луна», а у «миллионов тех, кто увидит их, сердца забьются сильнее». «Люди буду клясться в верности новым знамениям». Они будут «мечтать свидетельствовать о них». [4] Не дождавшись свидетельств, движение дойдёт до края, на флагах появятся «светила расколотые, как плоды», выбрасывающие «из себя пламя». [5] В конце концов, «как долго ещё мы будем бесцельно бродить по земле?» «Зачем мы здесь?» «Мы любим железо; в нас есть энергия. Сила, у которой ещё не было времени себя проявить. Прежде нас отторгали от времени. Теперь мы им завладели». Мы знаем, что мы должны делать. «Мы его чувствуем» — наше человеческое призвание. «Оно — наша кровь наша жизнь. Оно, а не Земля. Зачем на наших флагах Солнце-Луна-звёзды? Дело не в Солнце-Земле-звёздах. А в нас. В нас! В нас! Мы люди! И расколем звёзды! Расколем Солнце! Мы это можем! Нам на это хватит мозгов». И у нас есть машины. «Вот стоят наши машины. Наша плоть». [6] Наша любовь.

[1] Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты: роман. Перевод Татьяна Баскаковой. Санкт-Петербург: Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 105-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 107-я.

[5] Здесь же, страница 109-я.

[6] Здесь же.

Вечный горожанин

Воскресенье, Декабрь 18th, 2016

Aaron Gurevich. IndividРыцарь не испытывает потребности вернуться назад, поскольку он молод и возвращаться ему некуда. Рыцарь понимается здесь в самом прямом смысле слова — воин. «Меланхолию», [1] а скорее ностальгию, испытывает купец, который не просто член гильдии, а состоятельный купец и, следовательно, человек немолодой. Ему есть куда возвращаться и, самое главное, согласно представлениям эпохи, он может это сделать, поскольку «человек способен вступать с судьбой в активное взаимодействие и влиять на неё», несмотря на то что «образ Фортуны, неустанно вращающей своё колесо, на котором поднимаются и с которого неизбежно затем низвергаются люди» [2] находился вне критики. Купец, чтобы избавиться от меланхолии, должен бежать против вращения колеса, хотя это совсем не просто, ведь он «не тратит время попусту, его труд, в его собственных глазах, угоден Богу, а Бог помогает тем, кто хорошо заботится о собственных делах. Между миром земным» — и его временем — «и миром горним» — и его вечностью — «существует взаимодействие и взаимопонимание». [3] И значит, для возвращения назад достаточно избавиться от богатства, которое представляет собой ничто иное как овеществлённое время. Стремление обратить колесо Фортуны вспять находилось под сильным сторонним давлением, связанным с представлениями о том, что богатство безнравственно, особенно богатство купеческое, и поэтому понимало себя как деяние моральное: «раскаивающийся или страшащийся загробной расплаты купец и финансист — реальность той эпохи». [4] На самом деле они просто хотели вернуться назад и снова стать молодыми. Или во всяком случае вечными. И многим это удалось: «купец Омобоно из Кремоны» «оставив всё своё состояние беднякам, был причислен к лику святых». «Богатейший суконщик из Дуэ Жан Буанброк» «был кем угодно, но не святым», однако, по завещанию «возместив ущерб тем, кого он грабил при своей жизни», [5] видимо, стал им. «Сын богатых торговцев тканями Джованни Бернардоне, принадлежавший к «золотой молодёжи» города Ассизи» «отверг земные богатства, порвал с семьёй», «основал орден своих приверженцев» [6] и стал святым под именем Франциска Ассизского. Для всех — вечно молодым. Разумеется, возникает и третий путь, если первый заключается в том, чтобы следовать за временем, а второй в том, чтобы идти против времени, поскольку простое накопление богатств представлялось безнадёжным, а бедность неподъёмной: «приходилось прибегать к некоторым уловкам для того, чтобы индивид, поглощённый накоплением, в то же время чувствовал себя чистым перед Богом. Быть богатым в материальном отношении и вместе с тем бедняком в своих душевных привязанностях». [7] Исполнись сказанное, и «индивид» станет человеком без возраста, одновременно молодым и зрелым мужем, одновременно рыцарем и купцом, что довольно сложно представить, если не знать, что внешним выражением такого человека явился город. Горожанин. Горожанин возникает, следовательно, не столько из необходимости следовать за временем, как об этом говорят, сколько из стремления ему противостоять.

[1] Арон Гуревич. Индивид и социум на средневековом Западе: редакция 2004 года. Санкт-Петербург. Alexandria. 2009. Страница 192-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 191-я.

[4] Здесь же, страница 190-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 193-я.

Вечные рыцари, вечные купцы

Суббота, Декабрь 17th, 2016

Aaron Gurevich. IndividПротивопоставление рыцаря и купца как двух «весьма различных и во многом противоположных психологических типов», [1] по-видимому, ложно. Следует говорить не о типах, а о возрастах. Воинское дело, согласно этому противопоставлению, требовало «личной смелости и физической ловкости и силы», а купеческое — «деловой смётки, способности к логическому мышлению и предвидению». [2] Мы, следовательно, если примем эти аргументы, откажем рыцарям в смётке, а купцам в смелости, что противоречит истории и одного и другого сословия. «Благородный», то есть рыцарский «образ жизни был сопряжён с нерасчётливой и не останавливающейся перед затратами щедростью, с театрализацией, демонстративностью социальной роли. От купца же, напротив, требовались бережливость, расчётливость и аккуратность. Иррациональной импульсивности рыцаря противостояли рациональность и методичность купца». [3] Однако объяснение сказанному, если вспомнить о рыцарских хозяйствах, существовавших веками, и возникавших и прогоравших купеческих предприятий, можно найти в том, что рыцарь для литературы — это всегда человек молодой, а купец — почти всегда человек зрелый. Литературное противопоставление рыцарства и купечества — это противопоставление молодости и зрелости. Известно, поэтому, что «сын купца или ремесленника приобщался к отцовской профессии с младых ногтей», [4] но неизвестно как воспитывал своего сына рыцарь, поскольку был слишком молод для того, чтобы воспитывать или, в любом случае, чтобы увидеть плоды своего воспитания. Жизненная заповедь купцов — «предусмотрительность, здравомыслие», рыцарей — «страсти», с точки зрения купцов губительные, и «порывы». [5] Купец «восхваляет тех, кто мало и разумно тратит и живёт скромно, по средствам; созерцание собранных богатств радует его глаз и сердце». Но он «в изумлении от людей, которые, не имея ни пенни в кармане, тем не менее приобретают редкие меха, ценные ткани и другие дорогостоящие предметы роскоши». Молодость растрачивает накопленное отцами. Отцы упрекает её в том, что при таком образе жизни она придёт «к расточению наследственных владений и к вырубке лесов», [6] к запустению пашен и к разорению хозяйства. Рыцарем движет чувство «высокомерия», купцом — «умеренность и умение делать дела». [7] Вместе молодость и зрелость составляют жизнь одного человека, а рыцарство и купечество — жизнь одного города-государства. Каждые из этих пар состояний, однако, противостоят не столько не друг другу, сколько третьему состоянию, для которой характерны не нажива и мотовство, не предусмотрительность и расточительность, не сдержанность и отвага, а «мелочный и тотальный контроль», [8] в который молодость и зрелость однажды впадают. Городам-государствам, впрочем, «удалось отстоять свою политическую и хозяйственную автономию» в борьбе с этим контролем. который олицетворяла настоящая и воображаемая Византия — «четвёртый крестовый поход, сопровождавшийся разграблением Константинополя, способствовал» — её — «деградации», [9] а значит, удалось отстоять свою молодость и зрелость. Во всяком случае мы смотрим на них так, будто силы истории на них не действуют.

[1] Арон Гуревич. Индивид и социум на средневековом Западе: редакция 2004 года. Санкт-Петербург. Alexandria. 2009. Страница 182-я.

[2] Здесь же, страница 180-я.

[3] Здесь же, страницы 180-я и 181-я.

[4] Здесь же, страница 181-я.

[5] Здесь же, страница 182-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 183-я.

[8] Здесь же, страница 184-я.

[9] Здесь же.

Абстрактное определение

Четверг, Декабрь 15th, 2016

Uill Gomperz. Neponiatnoe iskusstvoАбстрактное искусство противоречит своим определениям. «Понятие «абстрактное искусство» охватывает картины или скульптуры, которые не имитируют и даже не пытаются изобразить физический объект, скажем дом или собаку. Такая попытка выглядела бы провалом в глазах художника-абстракциониста, чья задача — создать произведение, в котором мы, простые смертные, не сможем узнать ничегошеньки из нашего привычного мира». [1] Однако эта задача для художника невыполнима. Мы, зрители, обязательно находим в абстрактной картине хоть что-то знакомое, даже если оставить в стороне краски, композицию и настроение, поскольку это соответствует нашей первейшей потребности понимать, где мы находимся. По настоящему абстрактная картина — это не полотно, на котором нет привычных форм, и даже не полотно, на котором вообще ничего не изображено, а картина, которой нет. Но картина, которой нет, ещё не создана. Зрителю нечего опасаться, абстракционистам не на что надеяться. На первой по времени создания абстрактной картине «Первый шаг», написанной Франтишеком Купкой, изображено нечто, похожее на «варёное яйцо», «ожерелье из расположенных полукругом одиннадцати с половиной сине-красных таблеток» и ещё «полукольцо из таблеток»; [2] на первой абстрактной картине созданной Робером Делоне «Синхронный диск» мы находим не только «цветовой круг» французского химика Шевреля, не только «мишень для игры в дартс», но даже «пиццу». [3] “Картина с кругом» Василия Кандинского — «первое полностью абстрактное произведение» художника, — как будто не даёт разыграться нашей способности к аналогии, но и здесь мы находим «бесформенные пятна цвета вроде тех, что оставляет на стенке маляр-самоучка, подбирая колер» и «две округлые формы», «похожие на глаза», хотя «автор такого толкования не предполагал». [4] Абстрактная живопись полнится образами знакомых нам предметов и, следовательно, не может быть определена как «беспредметное искусство». Предметность этой живописи позволяет опровергнуть другое определение абстрактного искусства как «некой тайны, той, что вносит хаос в наш рациональный мозг, полагающий, что картина или скульптура обязательно должна нам о чём-то рассказывать». [5] То есть, той тайны, которая не позволяет нам рассказывать. Однако потребность понимать, где мы находимся, а эта потребность не оставляет нас и в мире Василия Кандинского, есть ни что иное как рассказ, только теперь это рассказ о кругах, квадратах, кляксах и зигзагах, которым мозг, зачастую помимо нашей воли, даёт звонкие имена предметного мира: «синяя фигура по центру — это дерево», «красное основание — поле», «жёлтая верхняя четверть справа — небо», [6] а “большой чёрный треугольник в правом верхнем углу символизирует рояль». [7] И если перед нами поставить чистый холст, или холст, закрашенный краской одного цвета, нашему мозгу найдётся, что сказать в этом случае за пределами того, что скажет чувство прекрасного. Абстрактное искусство предметно. А вот определения абстрактного искусства беспредметны, хотя бы, что они определяют то, чего нет.

[1] Уилл Гомперц. Непонятное искусство: от Моне до Бэнкси. Перевод Ирины Литвиновой. Москва: Синдбад. 2016. Страница 180-я.

[2] Здесь же, страница 182-я.

[3] Здесь же, страница 183-я.

[4] Здесь же, страница 189-я.

[5] Здесь же, страница 181-я.

[6] Здесь же, страница 187-я.

[7] Здесь же, страница 188-я.

Камень в футуризм

Среда, Декабрь 14th, 2016

Uill Gomperz. Neponiatnoe iskusstvoПромышленное изделие способно, как это доказал Марсель Дюшан, не только удовлетворять обыденные потребности, не только вызывать чувство прекрасного, но пробуждать напряжённые, длительные даже по меркам истории споры и размышления. Источником для эстетического удовольствия, для изысканной мысли и, если помнить о политике, для внехудожественных потребностей, может стать художественное изображение производства промышленных изделий, как это доказали многие живописцы. в том числе русские. Но объектом для искусства могут быть менее осязаемые материи, связанные с промышленным производством, например, продвижение товара на рынок, умственный, невидимый, но имеющий своего изысканного зрителя труд. Филиппо Томмазо Маринетти, несмотря на то что отталкивался от художественного наследия Италии, а манифест «Футуризм» опубликовал в ведущей французской газете — прямо в цитадели современного искусства, — намерения свои высказывал ясно: современное итальянское искусство, объединившись под именем футуризма, готово подвинуть на рынке живописи современное французское искусство. Наследие прошлого итальянцам помочь не могло — положение его непоколебимо, а возможности не безграничны. Оно уже продано, перепродано и, может быть, будет перепродано ещё раз, но теперь требует для себя только сервисного обслуживания — «профессоров, археологов, краснобаев, антикваров и старьевщиков». Но Рафаэль уже ничего не напишет. Старое не даёт расти новому искусству, требует подражать себе и карает за непослушание. Движущей силой футуризма должен стать гоночный автомобиль, который «прекраснее, чем крылатая статуя Ники Самофракийской», [1] что, в общем справедливо, хотя для 1909 году было ещё дерзостью. Врагом — музеи. Футуристические призывы к войне, патриотизму, к «прекрасным идеям, за которые не жалко умереть», [2] должно понимать в контексте борьбы с прошлыми и современными художественными противниками, включая сюда отказ воспевать женщину, образ которой полностью принадлежит классикам и, как тогда казалось, не имеет ничего общего с машинами. Несомненно, Маринетти развязал рекламную кампанию, «профессиональную и очень успешную», которой могли бы позавидовать «лучшие рекламщики Мэдисон-авеню», [3] кто бы они ни были. Однако при этом он призывал рассматривать её как художественное действо, имеющее ценность независимо от прочих обстоятельств, поскольку «мы провозглашаем всему миру этот наш яростный, разрушительный, зажигающий манифест». [4] Мы любуемся нашим манифестом, пусть он только часть кампании. И если современное итальянское искусство ещё проект, то манифест уже существует. Сила его была велика, а переполох, произведённый им, ещё больше. Несмотря на то что по границам футуризма возникли буферные художественные течения вроде кубофутуризма или орфизма, «мир прислушался» к Маринетти. «Футуристы сломали монополию Парижа на контроль за развитием современного искусства. Начиная с 1912 года новые главы истории этого искусства будут написаны в разных городах мира, получивших равноправный статус именно благодаря реакции на кубофутуризм». [5] Они освободили современное искусство для мира, хотя сделали это ценой своей репутации. Давайте и мы бросим в них свой камень.

[1] Филиппо Томмазо Маринетти, цитата. — Уилл Гомперц. Непонятное искусство: от Моне до Бэнкси. Перевод Ирины Литвиновой. Москва: Синдбад. 2016. Страница 170-я.

[2] Он же, цитата. — Здесь же, страница 171-я.

[3] Здесь же.

[4] Филиппо Томмазо Маринетти, цитата. — Здесь же.

[5] Здесь же, страница 177-я.

Путь космоса

Понедельник, Декабрь 12th, 2016

boris-rybakov-yazychestvo-slavianПринцип четырёхкратности позволяет по новому взглянуть на последовательность космогоний. Он возникает в земледельческих обществах, однако же с него начинается космогония охотников и оленеводов — тех обществ, которые по общему представлению предшествуют обществам земледельческим. Общество предшествует, а космогония наследует. «Миром правят две женщины-важенки» — две женщины-оленихи», [1] — и значит, миром правят две женщины и две оленихи – всего их четыре. Каждая из женщин-важенок рождает двух оленят, всего четыре ребёнка-оленёнка, или, точнее, поскольку есть две оленихи и две женщины, двух оленят и двух ребятишек. У космогонической Оленихи и космогонического Оленёнка есть своё созвездие. Позже, когда культ Медведя сменил культ Оленихи, они стали называться Большой и Малой Медведицами. Созвездий, следовательно, четыре. Мир удваивается, потому что в одном мире должно быть только два оленьих созвездия, но удваиваются не только созвездия, но солнца, луна и всё сущее. Мир требует героя, который должен сократить четырёхкратный мир до двукратного, ведь от жара двух солнц и мощи двух лун «ничто живое» на земле «не выживало». «Герой отправился на небо, где отыскал жилище матери Вселенной», которая тоже страдала от удвоения. «Она — рогата, следовательно, является полуоленем-полуженщиной; она живёт вдвоём со своей дочерью. На её рогах висят четыре светила. Герой уничтожает лишнее солнце и лишнюю луну, и в мире устанавливается порядок». [2] Герой, покончив с четырёхкратностью, оставляет на небе одну Олениху и одного Оленёнка, а на земле, по-видимому, одну женщину и одного ребёнка. «Для нас важно отметить, что хозяйками Вселенной» «являются рогатое женское божество и её дочь», [3] но являются таковыми они только в результате подвига. Сокращение неправильного мира до двукратного не было самым радикальным деянием героя, поскольку в конце концов властитель мира остаётся в одиночестве: на «наиболее поздней стадии» космогонии «человек-богатырь» «становится хозяином главного, верхнего мира», [4] но до нижнего мира он всё равно не добирается — космогония завершается. Мы имеем право говорить о продолжающейся двукратности. Однако деление мира на два было действом необычайным и потребовало компромисса — внутреннего деления мира на три части. Лосихе и Лосёнку, а в мифах Олени и Лоси взаимозаменяемы, стал сопутствовать «солнечный зверь» — «гигантский Лось, за день пробегающий по всему небосклону и к ночи погружающийся в преисподнюю, в бесконечное подземное царство». [5] Четырёхкратность, таким образом, была для охотничьих обществ элементом привнесённым. Охотники упростили её и вернули земледельцам уже как двукратность: по всему русскому Северу сохранились легенды об оленихе, приводившей к земледельческим поселениям своего оленёнка на заклание. Но однажды крестьяне то ли заклали и олениху, то ли олениха отказалась выходить из леса «за великие неправды народа», то ли ей нашли замену — быка. [6] Четыре-два-три-один-ноль. Таков путь космоса. Оленья космогония завершилась. А какая началась — мы не знаем. Созвездия, впрочем, по сию пору сияют медвежьи.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 64-я.

[2] А.Ф. Анисимов, указание. — Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 57-я.