Archive for Ноябрь, 2016

Жизнь среди иллюзий

Вторник, Ноябрь 29th, 2016

Uill Gomperz. Neponiatnoe iskusstvoОтовсюду на нас смотрит реальность. «Если вы оторвётесь сейчас от книги и посмотрите вокруг, то увидите: отовсюду на вас смотрит наследие кубизма». [1] Реальность — главное наследие кубизма. И наследие верное: «оно, вероятно, будет жить вечно, хотя само направление не продержалось и десятилетие». [2] Условие, которое делает реальной окружающую нас реальность, — иллюзия, хотя трудно сказать при этом, что она собой представляет здесь, вокруг нас. По мере очищения живописной реальности от иллюзии, Жорж Брак и Пабло Пикассо обнаружили, что без иллюзии реальность становится нереальной: «по мере продвижения по пути кубизма оба стали понимать: их картины и в самом деле становятся «нечитаемыми», [3] утрачивают связь со зрителем, перестают для него существовать. Художники вынуждены были включить в состав физически самодостаточных полотен элементы иллюзии, которые могли вернуть их к реальности. Они отчасти прибегли к иллюзии трёхмерного изображения, затем к пустоте, заменяя ею различные элементы формы, затем к «тексту — слову — букве»: «введение текста — это было смело. Ведь живопись всегда оперировала изображением, а не словом. Позаимствовать средство у одной формы коммуникации, чтобы поддержать другую — на такое не каждый бы решился». [4] Понятно, что соединение изображения и текста обычное дело для русской иконы, китайской графики или персидской миниатюры, при том, что средневековые и восточные художники тоже были обеспокоены ускользающей реальностью, но на этот раз проблема должна быть решена теперь в рамках масляной живописи. «Буквальная цитата из повседневной жизни облегчала понимание кубистической картины. Правда, буквы не стали панацеей». [5] По той причине, несомненно, что текст сам нуждается в поддержке достоверности. Кубисты начали «добавлять в краску песок и гипс, чтобы придать ей дополнительную текстуру» [6] и обратились к настоящим, не художническим, инструментам нанесения краски, например, расчёскам и наконец прибегли к тому, чтобы включать в картину предметы обыденного обихода. Для нас, тех, кто, оглянувшись вокруг, видит реальность, это значит, что предметы обихода, которыми мы повседневно пользуемся, есть иллюзия, как в отношении живописи, так и в отношении более широкой реальности, в которую живопись включена. «Пикассо наклеил на холст кусок дешёвой клеёнки». «Включение настоящей клеёнки в картину стало прорывом». «Поместив кусок клеёнки в свою живописную работу, он поднял статус никчемного» — иллюзорного — «лоскута до высоких сфер изящного искусства». [7] Иллюзия, удостоверив подлинность реальности, не перестаёт, таким образом, быть иллюзорной, но получает своё оправдание. «Брак пошёл ещё дальше», [8] наклеив на холст обои, а на них только углем нарисовав кубистические блюдо и фрукты. Живопись в этот момент перестала быть живописью и вступила «на территорию интеллектуальной игры», [9] но укрепилась в качестве реальности, поскольку из средства копирования жизни, сделалась способом «её присвоения». [10]

[1] Уилл Гомперц. Непонятное искусство: от Моне до Бэнкси. Перевод И. Литвиновой. Москва: Синдбад. 2016. Страница 165-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 160-я.

[4] Здесь же, страница 162-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 160-я.

[7] Здесь же, страницы 162-я и 163-я.

[8] Здесь же, страница 163-я.

[9] Здесь же.

[10] Здесь же, страница 164-я.

Сэндвич-реальность

Понедельник, Ноябрь 28th, 2016

Uill Gomperz. Neponiatnoe iskusstvoИллюзия удостоверяет реальность — не наоборот. Вне связи с иллюзией реальность не может быть таковой признана. «Немаловажный аспект кубизма» состоял в том, однако, что «впервые в истории живописи холст перестаёт претендовать на роль некоего окна в мир, инструмента для создания оптической иллюзии, и сам превращается в эстетической объект». [1] Зрителю приходится теперь «судить о картине, исходя из её собственных достоинств (цвета, линии, форм), а не из уровня достоверности создаваемой иллюзии». И наслаждаться он должен теперь «эмоциями и ритмами, которые ощущаются нами при разглядывании угловатых фигур», [2] написанных кубистами. Фигуры «чистой» живописи должны были стать элементами безусловной реальности. Однако неожиданно картина, лишённая иллюзии, оказалась «герметично запаянной, оторванной от реальности, существующей в собственном мире», [3] а это значит, что она не была способна дать зрителю, обещанные ему эмоции и ритмы. Необходимо, впрочем, следить за терминами: реальность здесь это, во-первых, та предметная действительность, которую художники переносят на свои полотна; во-вторых, это физическая реальность самого полотна, красок и форм, изображённых на нём; в-третьих, это реальность чувств, испытываемых зрителем во время созерцания полотна, а также его память; наконец, реальность — это зрительная иллюзия, возникающая в результате особой техники изображения трёхмерного пространства. Зрительная иллюзия вторична по отношению к технике, которая реальна, и только в силу этого иллюзорна. Иллюзия удостоверяет качество этой техники — известно, но иллюзия удостоверяет и подлинность всей прочей реальности, с которой она не связана, но хотя бы соприкасается. Или, может быть, противопоставлена ей фактом своего присутствия. При этом, как в силу логической последовательности, так и той особенности кубистических полотен, благодаря которой они кажутся выдвинутыми в сторону зрителя, иллюзия должна находиться за реальностью. За иллюзией как будто ничего нет, поскольку полотно самодостаточно, оно не может быть оценено в связи с достоверностью, изображённой на нём реальности, и связывается только с иллюзией. Но сама иллюзия связана с реальностью по праву техники, из которой возникает, и, следовательно, по праву наследования той живописи, которая использует другую последовательность порождения — сначала реальность, а затем только иллюзия. «Новый взгляд на мир» [4] представляется, таким образом, в виде двух слоёв реальности, проложенных слоем иллюзии. Более того, известна и деталь, с помощью которой эти слои скреплены. Жорж Брак описывает её как гвоздь. [5] Но гвоздь — это только метафора. Пабло Пикассо «оставляет на изображении отверстие», [6] вместо какой-либо части изображения, «продырявливает форму», [7] но эти отверстия ещё ничем не наполнены. Владимир Татлин для сборки многослойной реальности использует струны. Барбара Хепворт продырявила форму вслед за Пикассо и наполнила её струнами вслед за Татлиным. Только в 1961 году её «Одиночную форму» пронзило круглое отверстие, через которое не метафорический, но подлинный «струился свет мира». [8] Сборка сэндвич-реальности завершилась.

[1] Уилл Гомперц. Непонятное искусство: от Моне до Бэнкси. Перевод И. Литвиновой. Москва: Синдбад. 2016. Страница 156-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 157-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 160-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 146-я.

Муравьиная мысль

Воскресенье, Ноябрь 27th, 2016

vladimir-makanin-andergraundЗа мыслью, продуманной до конца, «встают тишина и открытость — встаёт степь по всему горизонту». [1] Пространство степи однородно на всём своём протяжении, и мысль добравшаяся до края её, останавливается, поскольку дальше ничего нового для себя найти не может. И если пойдёт, то пропадёт. «Ослабеет», «обнищает», «сама собой теоретизируется». [2] В основе этой мысли лежит старая европейская мысль, рассматривающая русское пространство как не имеющее структуры, а следовательно, — поскольку то, что не имеет структуры, не существует, — как небытие. У русских нет пространства. Или в газетном варианте — они его не достойны. Эта мысль, если она приходит русскому человеку, выводит его за пределы русского пространства, а точнее, разделяет его на его суть, или кровь, которая достаётся пространству, и ничтожную оболочку, которая остаётся русскому мыслителю. Следом неизбежно возникает мысль о самообороне, о сопротивлении пространству, о том, точнее, чтобы остаться европейцем, — поскольку мысль об однородном русском пространстве — европейская, — в русском окружении. Стремление не додумывать мысль до концы, не доводить её до степи, становится способом сопротивления. Мысль, сама себя ограничившая, не только продолжает движение, пусть зачастую по кругу, но порождает и новый тип людей, до которого русское пространство дотянуться не может. И эти люди — ценность. «Племя подпольных людей» — «тоже наследие культуры. То есть сами люди в их преемственности, люди живьём, помимо их текстов, помимо книг — наследие». [3] Но мысль образует и новое пространство для этих людей, которое, в силу того, что находится под пространством обычно называют андеграундом, подпольем или прямо подпространством, состоящим из различных пазух, соединённых тоннелями, коридорами и трубопроводами. Русское подпространство уступает материнскому, раз уж известно, что «в Париже станции метро так близко, что, глядя в туннельный зев одной станции, ты видишь слабое пятнышко света другой. Видишь под землёй. Если угодно, сквозь землю. Это наводит на мысль о перекличке подземелий. О контакте андеграундов. Можно посылать привет. Хотя бы простой энергетический посыл через пространство и время». [4] В русском подземелье, правда, возможен космос, если прибегнуть к особым практикам медитации. Но и без этих практик, из одного подземелья в другое можно без труда перебираться. Подполье — оно подполье для степного пространства. В самом же подполье — все подпольщики. Человек, называющий себя подпольным писателем, именно как таковой известен администрации, милиции, журналам отечественным и зарубежным, другим писателям и даже соседям. Он практически так представляется: подпольный писатель. И получает долю восхищения, ведь он выстоял в борьбе с тем, чему все остальные уступили, и значит, признание, а с ним его получает и весь андеграунд, если понимать его именно как систему физически существующих, но скрытых нор. Между ним и открытым пространством то же соотношение, что между муравейником и лесом, которое смягчает соотношение между лесом и муравьём. Разрушенный, если вдруг такое случилось, андеграунд придётся восстанавливать.

[1] Владимир Маканин. Андеграунд, или Герой нашего времени. Москва: эксмо. 2010. Страница 275-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 274-я.

Русский пленник

Суббота, Ноябрь 26th, 2016

vladimir-makanin-andergraundРусские думают, что главные они, что это они обосновались на вершине мира и развития, а на вершине расположилось пространство. Оно всем заправляет — историей, хозяйством, политикой, искусством, а в первую очередь, русскими людьми. Власть пространства при этом настолько велика, что русскому человеку, не каждому, но внимательному, кажется подчас, что пространство угнетает его. «Когда (с картой или хоть на память) пытаешься представить громадные просторы, эти немыслимые и непроходимые пространства, невольно думаешь, что размах, широта, упрямая удаль, да и сама немеренная география земель были добыты не историческим открытием их в себе, а взяты напрямую из тех самых людей, которые шли и шли, неостановимые, по этим землям — из них взяли, из крови, из тел, из их душ, взяли, сколько могли, а больше там уже ничего нет: бледный остаток». [1] Пространство, следовательно, хранит русское существо, поскольку оно возникло из русской крови, когда в самих русских людях «нет русского» [2] — «пространства высосали их для себя, для своего размаха — для своей шири. А люди, как оболочки, пусты и продуваемы», [3] не имеют в этом пространстве ничего, поскольку «никому из всех нас» из него «не досталось ни пяди». «У прадедов ни пяди; и у помещиков могли отнять». «У дедов ни пяди. У отцов и матерей тем более ни пяди. Ноль. Голые победители пространств». [4] Приём, которым пользуются пространства для того, чтобы пить соки из русских людей — жалость. Пространство должно быть освоено. Земля должна быть обработана. Но, взгляни, не сжата полоска одна. Всего лишь одна полоска из сотен. Кажется, что полоска говорит о том, кто выжат, о своём пахаре, но нет, это пространство вопиет о себе — меня не сжали. Жалко же. Русский человек, впрочем, говорит себе однажды: пространство «сделало меня бледным и общинным, как моль», но теперь я получу от него свою полоску и сожну её. «На жалость меня больше не подцепить — на бессмысленную, слезящуюся там и тут жалость». [5] Он, русский человек, будет теперь обрабатывать не часть великого пространства, а свою частную собственность. Или, что в общем равно, он будет обрабатывать пространство не из жалости, а из корысти. Пространство решило подцепить русского человека на выгоде. Речь сначала пошла, правда, не о земле, а о квадратных метрах, но сути отношений между пространством и человеком это не меняло. И значит, не отменяло последующего приступа отвращения к пространству, который вызывается, на самом деле, не тем, что у деда не было пяди, а точнее, что эта пядь не досталась внуку, а тем, что в пространстве есть что-то, что больше пространства, прежде всего вечность, и приобретая огромное пространство, русский человек надеется получить вместе с ним огромное время, поскольку больше получить его неоткуда. Но получает от пространства только вечный плен.

[1] Владимир Маканин. Андеграунд, или Герой нашего времени. Москва: эксмо. 2010. Страница 294-я.
[2] Здесь же.
[3] Здесь же.
[4] Здесь же, страница 295-я.
[5] Здесь же, страница 296-я.

Личность, привет!

Четверг, Ноябрь 24th, 2016

Aaron Gurevich. IndividЛичность состояние временное. И в историческом — бывают эпохи преисполненные личностями, обычно не совсем спокойные, а бывают безличностные, — и в биографическом смысле — человек мгновение побудет личностью, а потом всю жизнь или пожинает благодатные плоды этого мгновения, или расплачивается за него, и не может расплатиться. И не удивительно — как только общество, пусть это будет, например, рыцарское сословие, обнаруживает личность, оно начинает её гранить. И приводит её рано или поздно к общему знаменателю, при этом слово «личность» общество не выводит из употребления, но придаёт ему значение не столько человека своеобразного, неподходящего обществу, сколько наиболее полно ему соответствующего. Ставит личность на службу себе. Свидетельства о личности, в первую очередь литературные, имеют при этом обратное к ней значение. Литература, в которой личность не проявлена, в том числе личность автора, говорит не об отсутствии личности, а об её изобилии, поскольку нужно не личность поддерживать, а устав. Литература, воспевающая личность и частные действия, напротив, свидетельствует о том, что личность недостаточна, что её следует возродить и усилить — ту, своевольную личность старых времён. Литература начального рыцарского времени полна назиданий, общих положения и шаблона. Литература в полном смысле уставная. «Рыцарская этика» вырабатывает в это время «новые ценности», «куртуазию и куртуазную любовь», «честь и благородство», «понимаемые не как случайность происхождения, но как комплекс нравственных качеств личности», [1] а в поэзии «лирическое Я рыцаря почти совершенно лишено конкретных биографических», «жизненных примет, оно вполне условно». [2] Рыцарь стремится в это время не к личностному, чего у него было довольно, а к тому, чего ему не хватало — сословному. Когда же поэзия обращалась к личности, то её поискам полагался «некий предел». [3] Не победа, но некоторое усмирение личности, довольно недолгое, вызвало «концентрацию мысли на индивиде, возникновение «биографического времени», формирование личной точки зрения», [4] но подоспевший кризис рыцарства привёл к тому, что «образ индивида оттесняется на задний план виденьем коллективной судьбы рода человеческого или картинами гибели общества рыцарей Круглого стола». [5] Отличие рыцарской поэзии, полной «искусственности и шаблонности» от поэзии нового времени, необыкновенно личностной, тоже, видимо, говорит о том, что человек усмирён. Пусть он таким не рождается, и до того момента, когда он становится общественно полезным членом общества, у него есть так или иначе возможность себя проявить. «Приключения героя» рыцарской эпохи — «не только его странствия или совершаемые им подвиги, но вместе с тем и «внутренние приключения» — это «открытие самого себя». [6] Но одновременно и закрытие, поскольку время и пространство, окружающие его, перестают быть «внешними признаками мира», [7] его общества, и становятся его внутренними качествами. Личность рыцаря, понимаемая как своеволие и самодостаточность, не проявится заново, пока общество, к которому он принадлежит, не придёт в упадок.

[1] Арон Гуревич. Индивид и социум на средневековом Западе: редакция 2004 года. Санкт-Петербург. Alexandria. 2009. Страница 176-я.
[2] Здесь же.
[3] Здесь же.
[4] Роберт Хэннинг, указание. — Здесь же, страница 178-я.
[5] Здесь же.
[6] Здесь же, страница 177-я.
[7] Здесь же.

Сначала общество ценителей личности, затем — личность

Среда, Ноябрь 23rd, 2016

Aaron Gurevich. IndividЛичность может быть обнаружена только близкими и равными. Термины «близкий» и «равный» понимаются как термины пространства, то есть те обстоятельства, которые определяют точку зрения. Другими словами, обнаружение личности возможно только с определённой точки зрения; с другой — человек покажется лишённым индивидуальных черт муравьём, а с третьей — бездушной стихией. Личность — это особенный, отличающийся от других людей человек. «Приключения, странствия, героические деяния рыцарей, их бескорыстные поиски подвигов и защита слабых, возвышенная любовь к безупречной прекрасной даме, их идеал» «равновесия, меры, умеренности», «их кодекс чести» в полной мере принадлежат той точке зрения, которая называется литературой. [1] “Насилие, грабёж, безудержная жажда добычи, мстительность, необузданность нравов, сочетание идеализации и спиритуализации любви с грубой чувственностью, сословная спесь, вероломство, в особенности по отношению к простолюдинам, презрение к неблагородным» [2] – это точка зрения исторических хроник, которая, несмотря на то что является противоположной литературе, тоже не указывает на личность. Сокращение «разрыва между идеалом и практикой рыцаря», «забвение разрыва между жизнью рыцаря и её образом в литературе», [3] приводит к обнаружению третьей точки зрения, но никак не рыцарской личности. Некоторые особенности поведения рыцарей, которые видятся с этой точки зрения, например, их «повышенная эмоциональность, склонность к резким переходам от гнева и ярости к умилению и веселью, предрасположенность обильно проливать слёзы или впадать в отчаянье» [4] — были отличительной чертой людей эпохи, испытывавшей недостаток в успокоительных и возбуждающих средствах, а не отличительными чертами отдельного человека. Третий наблюдатель располагается лишком далеко от рыцаря. Рыцарь в полной мере «обнаруживает черты индивидуального поведения» только среди других рыцарей, когда они наиболее полно проявляются как рыцари, а именно в бою. Дело не в том, что «в бою он вынужден полагаться преимущественно на собственные силы, сноровку и отвагу», [5] а в том, что он, несмотря на то что сражался не в строю, а один, делал это в виду равных себе, людей знающих толк в военном деле. Только эти люди, близкие и равные, могли по достоинству оценить как он сражался и, в том числе, отметить особенности его боя. Оценить то, что мы называем личностью. Конечно, кроме битвы, у него есть достаточно способов проявить свою личность, но в любом случае это возможно только среди рыцарей. «Рыцарь осознаёт и ощущает себя как полноценное существо только на людях, в обществе, прежде всего в кругу себе подобных, ибо для того, чтобы самоутвердиться он должен исполнить свою социальную роль». «Рыцарь глубоко озабочен тем, как он выглядит в глазах окружающих, собратьев по корпорации, прекрасных дам». [6] Разумеется, он «ориентирован на зрителя», [7] но это зритель понимающий роль не только в целом, а в частностях. Для того, чтобы личность проявилась, должны существовать общества, — не обязательно рыцарские, — но ценителей личности.

[1] Арон Гуревич. Индивид и социум на средневековом Западе: редакция 2004 года. Санкт-Петербург. Alexandria. 2009. Страница 172-я.
[2] Здесь же.
[3] Здесь же.
[4] Здесь же, страница 174-я.
[5] Здесь же.
[6] Здесь же, страница 175-я.
[7] Здесь же.

Звено драгоценной цепи

Вторник, Ноябрь 22nd, 2016

boris-rybakov-yazychestvo-slavianРусские поклоняются женщинам. От палеолита до наших дней. Когда боги покидают их, они молятся богиням — Матерям и Дочерям. Род покинул их Вселенную слишком рано. А точнее, поскольку Род и был Вселенной, он поспешил увести её, оставив русских между двух Вселенных — своей и своего победителя Иисуса Христа. Род не был слабым богом, но Вселенные, видимо, должны обновляться. Мир, который он представлял и опекал, был слишком древним. Род был равным среди равных в мировой, хотя и не мирной семье богов. «Рода», например, «сопоставляют: с Озирисом, с Саваофом, с Ваалом, с Иисусом Христом (косвенно)», [1] с неким «Артемидом» одного русского источника. Много есть сходного и между Зевсом и Родом. Подобно Роду «Зевс — орошающий землю, «дождевой»; Зевс — «имя, означающее вместе и огонь и жизнь»; Зевс есть пламенеющее вещество; Зевс один является виновником жизни для людей, он — творец нашей жизни». [2] У имени Зевса было четыре замещающих значения: «сам бог или небо», «Посейдон», «подземный бог» и «Солнце». [3] Рода замещали три бога — «Небо — Стрибог, Солнце — Дажьбог, Подземный бог — Переплут». [4] Четвёртый заместитель его не известен, но возможно, им был Свет, имя которого Род однажды принял. Близок Род к богу балтийских славян Святовиту, а также к «четырёхликому индийскому Варуне и четырёхликому Браме». [5] Если исключить гипотетического Артемида — Род был участником божественной восьмёрки. К двенадцатому веку он, однако, из неё выбыл. Имя его перестали упоминать, а имя для бога — это всё. Критики насмехались над ним и в конце концов приравняли к домовому. На его место спешило Небо степняков, и оно не было единственным в своём стремлении занять освободившееся пространство. Но Род оставил по себе своих неизменных спутниц — пару богинь, звено, которое должно было связать его Вселенную с новой. Имена их сокрыты, для них использовалось слово нарицательное — рожаницы, — но, скорее всего, это были Лада и Леля, мать и дочь, подобно самому Роду входившие в мировую семью изысканных парных женских божеств, среди которых Деметра и Персефона, Лето и Артемида. При этом, когда русские боги сокрылись, поклонение рожаницам оставалось открытым, публичным, народным, с питием и громогласными здравицами: «…и ныне по украинам их молятся проклятому богу их Перуну, Хорсу и Мокоши и вилам, но то творять акы отай. Сего не могут ся лишити» «даже и доселе — проклятого того ставления вторыя трапезы Роду и рожаницам на прелесть верным хрестьяном». [6] Род, как известно, тоже сокрылся, Лада и Леля перестали быть парными богинями, возвысилась Лада, и тоже сокрылась, но чествование их сохранилось, пусть теперь это будут Анна и Мария, которые «легко сливаются с архаичными языческими рожаницами». [7] Всё звенья одной драгоценной цепи.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 482-я.
[2] А.Ф. Лосев. Античная мифология, указание. — Здесь же.
[3] Он же. — Здесь же.
[4] Здесь же.
[5] Здесь же, страница 486-я.
[6] «Слово об идолах», цитата. — Здесь же, страница 489-я.
[7] Здесь же, страница 493-я.

Свет после света

Понедельник, Ноябрь 21st, 2016

boris-rybakov-yazychestvo-slavianРод, древний русский бог, потерял своё имя и принял имя Свет. «Праздником этого Света является каждый первый день семидневной недели — воскресенье, «День солнца» у многих народов». [1] Однако Свет, под именем которого укрылся Род, это не солнечный свет — «язычники поклоняются не солнцу”, а «белому свету», и значит, следует уточнить, не «Вселенной», [2] поскольку «это, очевидно, тот самый свет, существовавший, по древним представлениям, независимо от солнца», «о котором говорится в Библии при описании первого дня творения» [3] – в первый день бог создал свет, а в третий — светила. Свет существовал до Вселенной с её звёздами. Свет до света. Древние русские разделяли Свет и Вселенную на символическом уровне: «Солнце в народном искусстве могло обозначаться разными способами (круг, крест, крест в круге, круг с восьмилепестковой или шестилепестковой розеткой), но понятие «белого света, идентичное понятию Рода, выражалось только шестилепестковой розеткой, только колесом с шестью спицами». [4] Однако из сказанного следует, во-первых, что шесть лепестков в круге — это изначально не солнечный символ, что понятие солнца проникло в него в какое-то позднее время; во-вторых, Род был тоже следствием «белого света», что он только укрылся в нём, сдвинулся к нему, чтобы спастись. Не только «христианский персонаж в соперничестве с древним Световитом-Родом должен был сказать: «Аз есмь свет!», [5] но и сам Род должен был это сказать — я есть свет «не имеющий источника», «неосяжаемый и неисповедимый», как эманация божества, творящего мир». [6] Указанием на то, что Род только укрылся в «белом свете», а не обладает атрибутом «белого света» служит — и, тем более, он не является «белым светом», служит то обстоятельство, что «белый свет» создан до того как была создана Вселенная. Род изначально и есть Вселенная. «Этот взгляд на Рода закрепляется данными, получаемыми из ранних переводов, где книга Бытия, в которой повествуется о сотворении мира, именуется «Родьство», а бог-творец — «рододелатель». [7] Круг древнерусских слов, которые соответствуют корню «род», можно разделить на четыре группы, и все они относятся к бытию: первая группа «природная» — «род», «народ», «родня», «родина», «урожай» и так далее; вторая «водная» — «родники» и цветы, растущие возле воды — «родии», то есть водяные лилии; третья группа «сферическая» — «родиа», то есть шаровая молния, «родiѥ”, то есть плод граната; четвёртая — красный цвет, взятый, видимо, в связи с огнём. [8] Изначальный Род — шар красного света, в котором верхняя полусфера — небо, а нижняя — земля, между которыми текут воды. «Белый свет», как ясно, находится вне этого круга понятий. Его символ, шестилепестковый «громовый знак», выше солнца, выше «мирового древа». [9] Русский бог-изгнанник обретается в этом свете. Но этот свет, поскольку Вселенная для него уже была, находится после бытия. После света.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект. 2015. Страница 478-я.
[2] Здесь же.
[3] Здесь же.
[4] Здесь же, страница 479-я.
[5] Здесь же, страница 480-я.
[6] Здесь же, страница 478-я.
[7] Здесь же, страница 476-я.
[8] Здесь же, страница 475-я.
[9] Здесь же, страница 480-я.

Салон

Воскресенье, Ноябрь 20th, 2016

leklezio-tanets-golodaИзвестны два способа, которыми пользуется свет, чтобы проникнуть во тьму, в конкретном историческом случае — в Париж тридцатых годов прошлого века, и породить реальность. А вслед за реальностью — события. Оба способа связаны с домом. Первый способ — это дом-храм, дом, который не только позволяет проникать свету, но и улавливает его. Дом-храм, хотя вокруг него могут быть настоящие или городские джунгли, погружённые в сумрак, полон чистого света. Однако дом этот не построен. Более того, всё препятствует его строительству. И значит, свет остаётся невидимым, хотя люди, способные его воспринять уже есть. Второй способ — это проникнуть во тьму через дом-салон. Дом-салон существует. Его особенность состоит в том, что вместе со светом в него проникают или, может быть, в нём возникают искажения. Свет проявляется в нём как образ, но этот образ один из многих. Отличить правильное его проявление от ложного могут только события, но они ещё не наступили. Например, среди образов, являющихся салону, есть и третий способ проникновения света — это «радиовидение», но пока оно передаёт только один цвет — «всё зелёное, мои дорогие! Весь экран зелёный, как тролль!» [1] Природа искажений при этом не очень ясна, за исключением тех из них, которые производятся сознательно. Важнейший вопрос для людей находящихся во тьме — это вопрос о том, кто друг, а кто враг: те, кто сознательно стремятся исказить мнение салона, своего добиваются. Салон, хотя образ истинных друзей в нём, конечно, присутствовал, в общем перепутал врагов с друзьями. Однако искажения возникают не в связи со способностью салона к прогнозу, хотя точный прогноз был уже возможен — «люди умирали в Нанкине, Эритрее, Испании; лагеря беженцев около Перпиньяна были переполнены женщинами и детьми, ждавшими от правительства одного-единственного слова, чтобы покинуть эту клоаку и вернуться к нормальному существованию», [2] — а в связи с отступлением от требований изначального света. И следовательно, они порождают вопрос об ответственности салона, несмотря на то что «собравшиеся» в салоне, по их позднему оправданию, «старались просто забыть об этой реальности», [3] которую они, тем не менее, не только корректировали, развивали, но создавали, а значит, создавали и события. Они, конечно, не могли видеть и желать событий, которые последуют за этими, желаемыми ими событиями, не могли стремиться к реальности, которая будет наследовать реальности, ими созданной, но их положение не было безвыходным — тот, по крайней мере, кто позволял себе в первую очередь только слушать, почти ничего не говоря, получал возможность видеть то, во что выливается искажение света. «Гримасничающая маска» — «отрыжка ненависти и злобы, ворвавшейся» «в дом», — как будто «простая детская игрушка. Но вещица ужасная, отталкивающая», [4] избавление от которой, однако, невозможно, поскольку она воспроизводится вновь и вновь — «серийно», [5] — покуда существует салон.

[1] Жан-Мари Гюстав Леклезио. Танец голода: роман. Перевод М.А.Петрова. Санкт-Петербург: Амфора: тид Амфора. 2011. Страница 82-я.
[2] Здесь же, страница 69-я.
[3] Здесь же, страница 86-я.
[4] Здесь же, страницы 90-я и 91-я.
[5] Здесь же, страница 91-я.

Свет из детства

Суббота, Ноябрь 19th, 2016

leklezio-tanets-golodaГолод, вызванный недостатком изначального света. Изначальный свет невидим, и лучше было бы называть его волной. Или звуком. Волновой голод. Его недостаток не с чем сравнить. Он похож на послевоенный пищевой рацион, когда приходилось есть то, что хранилось в банках с надписью «спэм», отдававшее мылом, «но есть его было блаженством», или есть то, что должно было пить: «я зачерпывал порошок ложкой и лизал его, пока горло не перехватывал спазм». «И опять испытывал блаженство». [1] Сухое молоко. По русским представлениям это не вполне голод, но близкий к голоду волновому – существование на низких уровнях бытия, но в виду более высоких, и с тем ещё, что однажды очнёшься от этого своего состояния: «однажды я проснулся с чудесным ощущением сытости». «Я вырос в мрачные годы и из них пришёл к свету. Я существую». [2] Мы тоже живём не в полной тьме. У нас есть свет, хотя нет света истинного. Зато так мы лучше поймём господина Солимана, который купил деревянный павильон, выполненный в стиле домов, строившихся во Французской Индии. Французская вера состоит в том, что дом является точкой, через которую в наш мир проходит свет, но павильон, который купил господин Солиман, был построен ещё и с тем расчетом, чтобы не только проводить этот свет, но улавливать его. Внешне «дом очень простой, из светлого дерева, окружён верандой с колоннами. Высокие окна с тёмными деревянными решётками-мушарабье». [3] Но внутренний дворик уже указывал на некую новацию: «купол света над патио» был особенный. «В деревянных нишах, расположенных по периметру правильного восьмиугольника», выполненного, значит, в виде солярного знака, «неоновые лампы рассеивают свет», «лёгкий и бесплотный как дымка». [4] В патио был устроен круглый бассейн, прото-зеркало, зеркало, которым люди могли пользоваться ещё до эпохи бронзы. Смысл появления его в патио не сложно уловить, поскольку зеркало тоже солярный символ. «Здесь, на веранде», — говорит господин Солиман, — «я поставлю кресло-качалку и во время дождя буду смотреть, как капли прошивают гладь воды в бассейне». [5] И таким образом, переходит из области неизреченной, света и волны, в область образов и культурных символов, поскольку капли дождя – это атрибут богов, имеющих имя. И конечно, высадит «лотосы. Или лучше нимфеи, ведь лотосы зимой гибнут». А ещё жаб, но во втором бассейне. «А в этом, зеркальном, пусть будет только вода, чтобы в нём отражалось небо». [6] Не удивительно, что человеку, который входил в этот дворик, казалось, будто он «в храме, затерявшемся в джунглях». [7] Впрочем, купить павильон просто. Сложнее встроить его в Париж. Ведь понятно, что на павильон сбегутся все термиты окрестностей, и пожрут заборы, дома соседей и само колониальное детство покупателя. Оставь своё детство на Мартинике, Солиман.

[1] Жан-Мари Гюстав Леклезио. Танец голода: роман. Перевод М.А.Петрова. Санкт-Петербург: Амфора: тид Амфора. 2011. Страница 8-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 18-я.

[4] Здесь же, страница 19-я.

[5] Здесь же, страница 20-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 19-я.