Archive for Октябрь, 2016

Родственник звёзд

Воскресенье, Октябрь 30th, 2016

Pol Blum. Nauka udovol'stviaУ всего есть сущность, в том числе у сущности. Назовём её «глубинной сущностью». [1] Глубинная сущность, в отличие от сущности, находится за пределами наших чувств. Она трансцендентна. Инструменты, при помощи которых человек проникает в неё, делятся на рациональные и иррациональные. Обращение к микроскопу рационально, обращение к магии иррационально, но это не значит, что в первом случае правильно, а во втором неправильно с точки зрения сущности. Вселенная – самая большая сущность в мире. Если мы обратимся к рациональным инструментам для выяснения её сущности, то можем получить бессмыслицу. «Наука говорит нам, как выразился однажды физик Стивен Вайнберг, что вселенная бессмысленна». В том смысле, что «её не интересуют наш успех и счастье, она не даёт моральных ответов». [2] Однако сущность проявляется как история, а наука как раз выясняет историю Вселенной. Хотя научная история Вселенной в популярном изложении довольно проста – взорвалась и разлетелась, — но это история. История, между тем, есть ничто иное как родство, а с нею и сущность есть родство. Сущность предметов и возникает в связи с тем, что у нас есть сущность, то, что нас с ними роднит, и переживается как родство. Жажда родства, которую можно описать и как поиски «сверхчувственного и трансцендентного» – человеческое свойство: «если вы ищете индивидов, не обладающих» этим свойством, «то вы, возможно, ошиблись биологическим видом». [3] Человек рождается с ним, поскольку у детей «есть врождённое представление: порядок наших судеб определяется не только тем, что лежит на поверхности», [4] проживает с ним жизнь и использует в практических целях: «не доверяя тем, у кого таких» сверхчувственных «чувств нет», [5] то есть к тем, кто не испытывает родственных чувств. Как только наука найдёт историю Вселенной, она откроет и наше вселенское родство. Нашу общую историю и единую сущность. Родство объясняет, необъяснимую с точки зрения теории эволюции загадку благоговения, которое понимается как «переживание необъятного» «и наша попытка осмыслить это переживание». «Когда мы испытываем благоговение, мы чувствуем себя маленькими». [6] Маленькими в физическом смысле, умаляем себя, опускаемся на колени, а на самом деле, благоговея, мы чувствуем себя младшими в сонме родственниками, восторгаясь величием своего рода и понимая, что мы только частица его. Наука не только обещает нам историю, но уже манипулирует ею, «например, с помощью сплайсинга генов», [7] как бы обещая отдельное, особое родство со вселенной, которое, впрочем, можно получить и через посредство «молитвы, медитации или другого трансцендентного личного опыта». [8] Вселенная, к какому бы способу её постижения мы не обратились, даёт нам знать, что ей небезразличны наше счастье и успех.

[1] Пол Блум. Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим. Перевод Антона Ширикова. Москва: аст. Страница 249-я.

[2] Здесь же, страница 244-я.

[3] Здесь же, страница 246-я.

[4] Питер и Йон Опи, цитата. — Здесь же, страница 245-я.

[5] Кристофер Хитченс, указание. — Здесь же, страница 246-я.

[6] Джонатан Хейт, цитата. — Здесь же, страницы 247-я и 248-я.

[7] Здесь же, страница 244-я.

[8] Здесь же.

Иррациональность в опасности

Суббота, Октябрь 29th, 2016

Pol Blum. Nauka udovol'stvia«Если мы не были бы эссенциалистами», то есть людьми считающими, что у вещей есть сущности, «мы ценили бы определённые вещи гораздо ниже, а людей, возможно несколько выше». [1] Но у людей тоже есть сущность. Она проявляется историей. У каждого человека сущность исключительно своя. Если бы мы, следовательно, не были эссенциалистами, то мы бы просто не существовали как отдельные личности. И не существовали бы вещи как отдельные материальные феномены и, возможно, не существовал бы мир. Нельзя представить себе «животных вроде нас, у которых мозг запрограммирован иначе: они не прирождённые эссенциалисты и потому равнодушны к природе вещей», [2] поскольку для этих животных не было бы мира. Пусть «многое из того, что мы думаем о сущностях ошибочно. Но это не значит, что ошибочна эссенциалистская установка в целом» — «бытие вещей глубже, чем кажется». [3] Однако эту установку можно ослабить, например, при помощи ассоциации эссенции с иррациональностью, которая возможна, если подменить некоторые понятия. В общем мнении современный человек более рационален, чем древний, хотя как раз древний человек был предельно рационален – чтобы добыть себе пищу, он шёл на охоту; чтобы добыть одежду — ткал. Современный человек, чтобы добыть себе средства пропитания садится, например, за компьютер и рисует графики. И в результате этого совершенно иррациональным, волшебным образом у него появляется пища, которую он не только не добывал, но даже не рисовал. Современный человек пребывает в магической ситуации, которая может быть объяснена, конечно, но магами. И пища доставляет ему удовольствие не только тем, что насыщает его, но и тем, что обладает историей, то есть, например, приобретена там-то, произведена теми-то и связана с потреблением таких-то важных для нашего человека людей или даже групп людей. Его пища по сути волшебна. «Мы радуемся вещам» «не потому что они могут принести нам пользу, и не благодаря их неким ощутимым качествам, а из-за их истории, в том числе из-за их незримой «сути», [4] слабость которой состоит, однако, в том, что её формально нет. Её нельзя потрогать – в этом смысле. «На наслаждение влияют разные пустяки», [5] и сами эти наслаждения пустяки — «человеческие глупости», [6] и люди, которые предаются этим наслаждениям, пустяковые, а поскольку к таковым относится, по-видимому, большинство людей, то можно подозревать, что люди в целом, опираясь на свои сентиментальные привязанности, противостоят «рациональным экономическим решениям», связанным с утилитарной пользой для реального мира». [7] Разумеется, мы не можем знать, что такое «рациональные экономические решения», но мы, люди, можем знать, что наша сущность, то есть наша страсть к истории, в том числе к истории вещей, и, кроме прочего, к удовольствиям, чему-то очень важному препятствует. По-видимому, рассеянию мира. Помни о сущности вещей.

[1] Пол Блум. Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим. Перевод Антона Ширикова. Москва: аст. Страница 240-я.

[2] Здесь же, страница 239-я.

[3] Здесь же, страница 237-я.

[4] Здесь же, страница 235-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 236-я.

Континуум

Пятница, Октябрь 28th, 2016

vladimir-makanin-andergraundРеальность, подобно мифическому времени, течёт. Она может быть «медленной», [1] она, следовательно, может быть быстрой, а также, подобно присутствующей в этих сравнениях воде, может иметь прямой ток или закручиваться, уходить в омуты. Реальность не может быть неподвижной, поскольку ею человек заполняет пустоту существования, возникающую из разницы между малостью мира и избытком человеческих сил. В этом смысле, если реальность, а значит и время, это река, то люди её родники. Человек, однако, способен выходить из реальности и времени. Точнее, способен посмотреть на них со стороны, а так же по течению и против течения. Тогда человек приобретает способность предвидеть, независимо от того, в какую сторону он смотрит – вниз или вверх. Вопреки художественным представлениям прошлого, основывавшимся на возможности зрить реальность с двух точек зрения, например, глазами художника и персонажа, художника и творца, или правым и левым глазами, человек зрит её, зафиксировавшись на каком-либо фрагменте, который, меня своё положение в пространстве реальности, меняет точку зрения человека. Способность останавливать внимание на фрагменте принадлежит гениям. Остальные воспринимают реальность как мельтешение, даже выходя из неё. Когда реальность течёт, гений стоит. Назовём то, что находится вне реальности действительностью. Когда человек выходит в действительность, то переживает её как нечто жёсткое, неживое, природное в геологическом смысле слова. Тогда его душе делается «сухо. Душе шершаво». [2] А события реальности при этом «слишком мелки, будничны, недостают и недобирают, чтобы душу царапнуть». [3] Слово «царапнуть» здесь употреблено, конечно, в реалистическом смысле, равном словам «возвысить», «затронуть» или просто «занять». Реальность неспособная затронуть душу – некачественная. Заметно это со стороны, когда мельтешение спадает, и наступает небольшая передышка, например, перед сном, а душа незанята. Чем занять – человек не знает. Пространство действительности человек воспринимает как пространство опасности, косвенно признавая его свободным от реальности: каменные стены коридоров, тоннелей, где всё по-настоящему, всё подлинное и где значения слов равняются своему неизбежному содержанию. Пустота. Человек не приемлет действительности. Самые острые критики реальности предпочитают пребывать в ней, а не за её пределами, и критикуют её исключительно с точки зрения полноты, скорости течения, качества содержания. Их недовольство вызывают даже люди, которые умеют находиться и там и там, отчасти, впрочем, из-за того, что не умеют этого скрыть, не успевают изменить выражение своих лиц, когда переходят из действительности в реальность, и портят нам реальность своими неестественными улыбками. Вопрос существования действительности – острый. И опасный, если помнить, что реальность для многих – Время. И никто не рискует им задаваться. Люди перестали спрашивать «Который час?» [4] Люди перестали приставать друг к другу с «разговорами о Времени как таковом». [5] Они согласились, что «время меняет нас», именно делает нас лучше, по той причине хотя бы, что «время – лучший доктор». [6] Реальность – лучший доктор действительности.

[1] Владимир Маканин. Андеграунд, или Герой нашего времени. Москва: эксмо. 2010. Страница 196-я.

[2] Здесь же, страница 191-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 177-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 181-я.

По словам его

Пятница, Октябрь 28th, 2016

vladimir-makanin-andergraundРазговор как будто не участвует в создании реальности. Реальность создают тексты и изображения. Возможно, музыка. Разговор – занятие пустое и указывает только на состояние сознания. Разговор — это «великое заполночное бдение наших интеллигентов», то есть бодрствование образцовых носителей сознания, [1] позволяющее «многое немаловажное друг другу сказать и немногое важное высказать», [2] но не позволяющее что-либо создать, выходящее за пределы разговора. Но сам разговор и сами собеседники принадлежат к реальности. Трудно представить себе без кухонных разговоров, а о них в первую очередь речь, и собеседников реальность определённого рода. «Мы», то есть интеллигенция, «довели искусство человеческого общения (телефонного, кухонного, в рабочее время, в вагоне поезда) до немыслимой высоты. Разговоры – наши пирамиды. На века». [3] Предполагается, видимо, что существует нечто, что не только сохраняет память о факте разговоров, но и об их форме и содержании несмотря на то, что разговор может идти между двумя собеседниками без присутствия третьего в замкнутом пространстве в неурочный час. Интеллигенция — сторонница мыслящей, в том числе памятующей, материи. Из пантеизма с необходимостью происходит магия. Русский интеллигентский разговор имеет прямое отношении к ней – к работе по заговариванию мира. Отсюда – «пирамиды». Отсюда – «гений». «Без слова «гений» нет андеграунда». [4] Всякий «время от времени говорит «гений», «гениально», «мы оба гении» и тому подобное», находясь с ним «в свойских и давних – в ласковых отношениях», [5] хотя это слово имеет прямое отношение к исчерпаемости мира и неисчерпаемости человека. Интеллигентский мир мал, но мал он по человеческой воле, мал, потому что мы так хотим: «потому что на фиг человеку некая бесконечная жизнь? В этом и мысль: жизнь человеку нужна по его собственному размеру». [6] Для этого она урезается. Все «укорачивают свою жизнь», [7] но не в том смысле, что ведут неправильный образ жизни, а в том, что мысленно её сокращают. С другой стороны, интеллигентский человек велик, но велик он не по природе своей, и не по решению ума, и не в отношении художественном, а в результате магического внушения – «ты гений». Трудно с этим не согласиться. Человек преувеличивается, мир преуменьшается и возникает гармония. «У каждого человека есть свой размер жизни, как свой размер пиджака и ботинок», [8] но это не человек решает, а мы. Тот, кто говорит. И говоря, созидает реальность. Причина этой нашей способности необъяснима. Для неё нет никаких внешних оправданий. Ирония, подчас высказываемая теми, кто слышит разговоры, ничего не даёт. Серьёзные силы, брошенные на борьбу с ними, только укрепляют их и разносят споры их повсюду. Ничто не помогает, пока мир на самом деле не становится мал, а точнее, узок. Герои романа, только о них разговор, получают свою коридорную систему. Они говорили о ней. Их услышали.

[1] Владимир Маканин. Андеграунд, или Герой нашего времени. Москва: эксмо. 2010. Страница 169-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 170-я.

[4] Здесь же, страница 168-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 172-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 173-я.

Зной канунов

Среда, Октябрь 26th, 2016

Uill Gomperz. Neponiatnoe iskusstvoПосредник между африканским искусством и промышленностью — температура. Художники не видели в африканском искусстве продукт ремесла, и следовательно, отказывались от того, чтобы реализовать связь более очевидным образом — через соответствие форм. Но у них остались краски и намеренно скрываемая, но постоянно проявляющаяся тяга к промышленным объектам и промышленным изделиям, сущностью которых неизбежно, если помнить об исходной для умонастроения художников африканском искусстве, сделалась температура. Дерен пишет картину «Лодки в порту Кольюра». Порт не промышленный, но порт. «Естественные цвета, перспектива и реализм – со всем этим» художник «распрощался ради того, чтобы передать душу порта». [1] Душа порта – жар. Он «пишет песок огненно-красным цветом», [2] от которого плывёт сознание наблюдателя: «воспроизвести горную гряду вдали художник даже не пытается, лишь едва обозначает её чередой розовых и коричневых пятен». Горы, правда, «окаймляют верхний край картины и уравновешивают цветовую композицию», [3] словно мысль о родниковой воде в полдень, которая не столько сбивает температуру, сколько поддерживает её. «В результате мы имеем картину-воспоминание, которая не столько изображает» порт, «сколько позволяет его ощутить», [4] даёт его наблюдателю непосредственно, почти без возможности отстраниться, защитить себя зримым пространством. Ван Гог когда-то написал звук, теперь Дерен написал зной. Вламинк следует за своим товарищем, но от связи между температурой и промышленностью оставляет лишь слово в названии картины: он пишет «Кафе «Ла Машин» в Буживале», доводя «интенсивность цвета до максимума», после которого можно говорить только о галлюцинации, [5] хотя и не об утрате реальности, потому что это «картина из реальной жизни, но не из той, что знакома большинству из нас». [6] Речь вряд ли идёт о реальности приморской, деревенской, вообще, загородной жизни, которая, может быть, и не была известна городским художникам во всей своей полноте, но всё-таки не могла быть открытием для них. А картина говорит об открытии и болезненном, которое меняло представление о прекрасном и отчасти даже о должном, поскольку художник должен был теперь писать, ориентируясь только на самого себя, словно на термометр, а не на расплывчатое мнение большинства, и самое главное, говорит о новой точности, которая вышла из пределов обычного человеческого понимания. Единственная реальность, которая может быть обозначена таким способом – это реальность промышленного производства. Разумеется, новая реальность не могла оставаться всегда в себе, но однажды должна была сделаться реальностью для всех. Художники обратились и к этому обстоятельству. Анри Матисс на картине «Женщина в шляпке» облачает свою модель в «нечто похожее на тряпьё с благотворительной распродажи – смесь диких расцветок в совершенно произвольном сочетании». [7] Растерянных зрителей художник уверял, что цвет платья чёрный. Новая реальность не всем пришлась по душе и ей оказывали сопротивление, пока она не явила себя первыми танковыми, авиационными и газовыми атаками.

[1] Уилл Гомперц. Непонятное искусство: от Моне до Бэнкси. Перевод Ирины Литвиновой. Москва. Синдбад. 2016. Страница 121-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 122-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 123-я.

[7] Здесь же, страница 125-я.

К истокам — к промышленности

Вторник, Октябрь 25th, 2016

Uill Gomperz. Neponiatnoe iskusstvoФранцузские художники открыли один «специфический источник вдохновения», который был связан с поисками истоков, шедшими тогда повсюду, но открыли его не в прошлом, а в настоящем: «французские торговцы возвращались из Африки со всевозможной «экзотикой» — красочным текстилем, резными фигурками и разнообразными поделками, использовавшимися в ритуалах африканских деревень». «Самым популярным сувениром» «стала резная африканская маска». [1] Среди художников утвердилось мнение, что подобные изделия были плодом «сознания, не испорченного материалистической западной культурой; сознанием, в котором ещё сохранилась детскость, только и способная творить непорочные и глубоко правдивые произведения». [2] Тем не менее, понадобился гений, чтобы не только восхититься африканским искусством, но и признать его образцом для творчества. Даже три гения. Вламинк, Матисс и Дерен, однажды «рассматривая африканские маски», сошлись на том, что «в этой резьбе по дереву присутствует та свобода, которой столь недостаёт европейскому искусству», [3] и пообещали «освободиться от слепого следования внешнему», «акцентировать в своих картинах внутренние свойства объекта» и обратиться к сущности. [4] Примитивизм – это термин, который возник в связи с общим настроением и художественной практикой, содержит как будто «империалистический подтекст», [5] но имена его основателей и последователей подтекст отменили. Такие имена, которые позволяют не стыдиться термина. Однако термин содержит подтекст другого рога, куда более значительный. Исследователь называет его «иронией», которая состояла в том, что африканское искусство как будто предполагало «отсутствие развития» — «африканскую деревянную скульптуру, сделанную две тысячи лет назад, не отличишь от той, что сварганят сегодня, — они обе первобытны по определению», — но на деле оно было ни чем иным как продуктом ремесленного, промышленного производства, то есть постоянного развития: её «современная версия скорее всего предназначена для туристов», [6] её версия столетней давности «первобытными ловкачами» назначена была для исследователей и торговцев, а в течение тысячелетий она была обычным товаром, обращавшимся внутри континента. Тот, кто в прошлом и позапрошлом веках «с энтузиазмом превозносил ценности «наивной», неиспорченной культуры», [7] находил вдохновение в предметах промышленного производства. Делать это было, правда, тем легче, чем меньше «примитивная» культура в силу своего наименования могла иметь отношения к промышленности, ремеслу и развитию. Африканское искусство понятое как индустриальное позволяет по новому взглянуть на предмет восхищения современного искусства вообще, которое оказывается не только почти исключительно покорено индустриальной продукцией, но и условиями её бытования, как в процессе производства, так и потребления. Предмет восхищения этот позволяет увидеть и скрытое родство, которое соединяет, например, французских фовистов и тех русских художников, которые живописали работу металлургических гигантов или тракторов в поле. Во втором случае, правда, должно говорить о живописи более дерзкой, свободной и безоглядной, не использующей прокладок вроде представлений о наивных народах и райских островах, и не скрывающей предмет за построениями примитивизма, но открыто признающая то, что изображает.

[1] Уилл Гомперц. Непонятное искусство: от Моне до Бэнкси. Перевод Ирины Литвиновой. Москва. Синдбад. 2016. Страница 120-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 121-я.

[4] Здесь же, страница 120-я.

[5] Здесь же, страница 118-я.

[6] Здесь же.

Всё равно

Вторник, Октябрь 25th, 2016

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyКто-то стремится покинуть реальность, кто-то – проникнуть в неё. Тот, кто стремится проникнуть, надеется обрести полноту существования; тот, кто стремится покинуть, хотел бы избавиться от этой полноты. У полноты есть свои недостатки, поскольку она только полюс существования противоположный пустоте. Но тот, кто думает, что пустота и полнота могут быть получены исключительно в ходе духовной работы, ошибается. Пустота и полнота, а вместе с ними реальность, могут создаваться, поддерживаться и разрушаться техническими средствами, пусть и не такими надёжными как дух. Африканские рабочие, обратившиеся за полнотой существования в ходе беспорядков в Милане, столкнулись с угрозой дереализации, поскольку у их противников было припасено некое «зеркало для людей определённого сорта: они в него взглянут и обретут Ничто». [1] Они устояли, но оружие было явлено. Действие его, хотя и не объясняется, но, видимо, покоится на принципиальной возможности лишать человека «собственной воли», [2] поскольку лишение воли лежит в основе любого способа разрушения реальности. «Около двухсот человек из господствующего слоя», воспользовавшись тем «обстоятельством, что цветные» праздновали победу, напали на них со своим секретным оружием, но, правда, «потерпели полную неудачу». «Их аппараты, разной конструкции, рассчитанные на разные точки приложения, с разной телемеханикой, разными проникателями, преодолевающими прямой или зигзагообразный (из-за промежуточных механизмов) путь – все эти аппараты отказали. Дело в том, что состояние равновесия в нижнем атмосферном слое было нарушено цветными, которые – отчасти увлекшись игрой, отчасти из страха – толпились возле преобразователей энергии и коммутаторов, бессмысленно включая и выключая аппараты». «Сказалось ещё и другое обстоятельство: транспортабельное оружие, очень чувствительное, не могло работать из-за интенсивного солнечного излучения, наблюдавшегося в те дни». [3] Другими словами говоря, аппараты «работали вхолостую», [4] во-первых, по той причине, что были созданы помехи для их работы и, возможно, не бессмысленно; а во-вторых, это оружие предназначалось не для того, чтобы изгонять захватчиков из реальности, а для того, чтобы останавливать их на подступах к ней, но применить по делу его никто не отважился, потому что речь шла о людях — мы не имеем права «не пускать к себе чужие корабли», полные переселенцев, тем более «топить их». [5] Оружие применили уже внутри реальности к тем, кто её обрёл. Отсюда неудача, тем более обидная, что нет никакой гарантии, что среди людей, подвергшихся действию этого оружия, не «найдутся счастливчики, обладающие точно такими же аппаратами» [6] или, точнее, не найдутся люди, которые вообразят себя его обладателями. Между тем, конфликт африканских рабочих и правящей элиты произошёл без участия большинства горожан, для которых появление оружия, ограждающего реальность от человека, могло бы стать скандальной новостью, им пришлось бы тогда задуматься над тем, какую роль переносные излучатели безволия играют в их отношениях с реальностью. Но миланцы отсутствуют.

[1] Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты: роман. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург: издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 77-я.

[2] Здесь же, страница 79-я.

[3] Здесь же, страница 80-я.

[4] Здесь же, страница 81-я.

[5] Здесь же, страница 79-я.

[6] Здесь же.

Следствие из Бурдье

Понедельник, Октябрь 24th, 2016

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyКогда «инженер Бурдье с обидной лёгкостью овладел важным средиземноморским центром Марселем», [1] несмотря на то что город был серьёзно укреплён, стало ясно, что научные знания, а с ними образование, книгоиздание и библиотеки, больше не могут принадлежать всем. Ведь инженер Бурдье ничего особенного не делал, он просто знал: «с горсткой подозрительных личностей» он захватил «несколько электростанций и коллекторов энергии. Воспользовавшись подручными материалами, он очень быстро создал ужасное наступательно-оборонительное оружие, которое прежде не производилось лишь потому, что для этого не представилось повода. Он также впервые применил систематические помехи для летающих вокруг Земли аппаратов связи». [2] И совершил несколько других научно-технических подвигов. С инженером Бурдье в конце концов расправились, но ценой ещё большего знания, которое пришлось при помощи невероятных усилий и жертв распылять, дробить и снова утаивать. Всемирное беспокойство, вызванное событиями в Марселе, охватившее элиту городов и промышленности, трудно понять, поскольку знание никогда не было предметом, находящимся в свободном доступе. Его всегда надо было оплачивать, — подчас не хватало и платы, требовался уровень надёжности тем, кто стремился знанием овладеть, — а также выждать срок для его получения, который почти всегда намеренно и чрезмерно удлинялся. Кроме того, было знание, которое вообще не подлежало продаже или передаче, например, секреты ремесленного мастерства, не раз исчезавшие вместе со своими носителями, или военные и географические тайны. Ограничения знания являются естественными для тех, кто принадлежит одному обществу, в их общем отношении к чужакам. Однако новый род страха перед знанием вторгся как раз в отношения между согражданами, соплеменниками, поскольку теперь каждый думал, что «можно втайне проштудировать любую опасную науку» [3] и обратить её исключительно в свою частную пользу. Необходимость хранить знание не только от чужаков, но и от самих себя, привела к том, что «в городах сформировался новый господствующий класс» — хранители знания. Те, кто принадлежал к нему, знали и умели всё». И эти «люди начали ограничивать доступ к определённым знаниям. Чужаки или те, кто не пользовался их доверием, напрасно пытались попасть в специализированные школы. Им с улыбкой преподносили устаревшие сведения, позволяли выполнять только какую-то часть работы». Науки стали «уделом избранных, число которых с каждым десятилетием сокращалось. Над ними осуществлялся строгий надзор». «Теоретические науки были окутаны покровом тайны. Научные дисциплины намеренно дробились, чтобы никто, кроме посвящённых, не обладал широким кругозором». [4] А значит, сформировался второй класс горожан – те, кто был подчинён знанию. «Одно время казалось, что опять будет введено рабство». [5] Но у рабов есть явные отметины. Те, кто стал рабом научных и технических знаний, таких отметин не имеют. Они не принадлежат реальности. Разговоры о рабстве постепенно смолкли, но у рабов осталась потребность в том, чтобы своё положение сделать видимым. И значит, подлинным. Конечно, вне знаний.

[1] Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты: роман. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург: издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 67-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 70-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

Первый поэт космической эры

Воскресенье, Октябрь 23rd, 2016

Sergei Toroptsev. Li BoЛи Бо искал выход из реальности. Он жил в космическом государстве и имел шанс реальность покинуть, но выхода не нашёл. Кажется, что в этом состоит трагедия его жизни. Он знал о тридцати шести переходах в инобытие, которые должно понимать как природные, в отличие от техногенных, космодромы. Он поднимается на «священную для даосов» гору Тайшань, где находился второй по значимости «сакральный грот», откуда «Дух взлетает к четырём пределам, Как в новый мир меж Небом и Землёй». [1] Своё восхождение Ли Бо описывает как «процесс» «перемещения в сакральный мир», как «общение с обросшими перьями небожителями на белых оленях. Там ему было так хорошо, что» «он размечтался о «пилюле бессмертия» и «вознесении на Пэнлай», [2] гору, где «обретаются бессмертные и святые». [3] Некоторые исследователи считают, что Ли Бо «несомненно» [4] там побывал. «Характерно, что» «процесс подъёма на гору обозначен» таинственным «глаголом ю, который в «земном» смысле употребляется в контексте путешествий, прогулок, а в «небесном» связан с перемещением небожителей». [5] Но главное, через категорию «юсянь» традиционной поэтики этот глагол связан со значением «полёты со святыми». [6] И так его здесь и следует понимать. Друзья, с которыми Ли Бо поднимался на гору, были людьми «высокого интеллектуального и нравственного уровня», их называли даже «обитателями лазурных облаков». [7] Они не были святыми. Но они составили команду во время этих полётов. Император Цинь Шихуан в своё время пытался достичь солнца по морю – он хотел построить дамбу до того места, где солнце восходит. Поэт посетил и этот космодром, он «видел разбросанные чуть в стороне у побережья огромные камни» [8] древнего космического старта. Выхода здесь он не нашёл, но «реально видел островок», от которого отплыл в поисках Эликсира бессмертия Сюй Фу, а также «прозревал все три священные острова бессмертных в пяти тысячах ли от берега». [9] Ли Бо, конечно, не был одинок в своём желании выйти за пределы реальности. Время его было временем космической лихорадки, охватившей всю страну. «На заставе Ханьгу», «через которую некогда удалился в пустыню Лао-цзы, оставив начальнику заставы свою рукопись «Дао Дэ цзин», — начальник не пустил её на растопку очага, — «был обнаружен «амулет Лао-цзы», по случаю чего император» «объявил о смене девиза своего правления на» «Небесное сокровище». «Древним даоским патриархам были присвоены почётные титулы, некоторые города получили новые названия, поднялся всплеск посещения даоских святилищ и строительства новых храмов». [10] Ли Бо был со своим космическим народом, со своим космическим императором и со своим древним космическим государством. Да, кажется, они не нашли выхода. Но где они? Их нет с нами.

[1] Ли Бо. Восхождение на Тайшань. Стихотворение номер три, цитата. — Сергей Торопцев. Ли Бо: земная судьба небожителя. Москва: Молодая гвардия. 2014. Страница 134-я.

[2] Здесь же, страница 133-я.

[3] Здесь же, страница 132-я.

[4] Фань Чжэньвэй, цитата. — Здесь же.

[5] Здесь же, страница 133-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же.

[10] Здесь же, страницы 133-я и 134-я.

Человек в калейдоскопе

Воскресенье, Октябрь 23rd, 2016

Sergei Toroptsev. Li Bo«Трагедия Ли Бо – в его дисгармоничности». [1] Человек, уставший от гармоничности, сказал бы: счастье. Ведь если мы присмотримся к тому, что собой представляет эта дисгармоничность, то обнаружим всё ту же избыточность. «Это нечто вроде того, что «поэт в России больше, чем поэт», [2] несмотря на то, что самосознание поэта решительно раздроблено — и не на две части, а на множество осколков. Поэт в каждой своей части мал, но мир не становится больше, он по-прежнему тесен. «Родовой потомок Лао-цзы, рождённый в «иньский» осенний вечер, обласканный луной, он тянулся к самоотождествлению с Конфуцием, к «янскому» солнечному свету, и этот дисбаланс рвал его на части». [3] Как будто «его жизнь» разделённая «должна была быть другой», но «и душа рвалась на части». [4] Кажется, что выход в цельности, поскольку поэт не ведает, что цельность, добавив ему избыточности, только обострит его отношения с миром. Поэт представляет себя «современным Конфуцием», который, по его мнению, «был целен, создал школу, воспитал учеников, передавая эстафету своих мыслеуложений, направленных на определённые формы государственного строительства». [5] Но эта цельность потребует отказа от Лао-цзы, и может быть достигнута только на краткий миг, на смену которому поспешит цельность основателя даосизма или далее – буддизма. Реальность, в которой пребывает Ли Бо, мультиплицирована. «Привычное для нас линейное восприятие времени, порождённое христианской эсхатологий, было чуждо китайскому поэту». «Ли Бо воспринимал время как круговорот шестидесятилетних циклов, из года в год проходящих через неизменные вехи: четыре сезона, двенадцать лунных месяцев, двадцать четыре двухнедельных периода (обозначаемые тем же словом ци, каким называли незримые и незримые частицы энергии, пронизывающие вещный мир), и всё это складывалось в периоды, идущие из седой Древности в надвигающееся будущее». [6] Время, а вместе с ней реальность, катящийся калейдоскоп, у которого есть недостаток – чтобы смотреть в него, надо бежать, — зато на один жизненный цикл хватает узоров. «Это, с одной стороны, был не единый поток, а составная конструкция, которую можно разложить на составляющие, перемешать, выстроить заново. Но с другой – это была цельность, в которой прошлое не исчезало, а лишь предавалось забвению и могло быть восстановлено». [7] Реальность, или «специфическое художественное восприятие времени», [8] разумеется, соответствует ментальности человека, который представляет собой единство повторяемых и пространственно ограниченных узоров. Поскольку человек находится в состоянии глубокой раздробленности, то его идеалом становится цельность, не мелькание образов, а некое неподвижное и обширное полотно. Но человек уже был цельным. Он покинул это состояние как бессмысленное и безвыходное, ради мельтешения. И теперь снова ждёт его возвращения, но оно вернётся только тогда, когда он о нём по настоящему забудет. Человек зажат между раздробленностью и единством. Дробиться или соединяться бесполезно. Надо расширять мир. Надо уходить в космос.

[1] Сергей Торопцев. Ли Бо: земная судьба небожителя. Москва: Молодая гвардия. 2014. Страница 127-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 159-я.

[7] Здесь же, страницы 159-я и 160-я.

[8] Здесь же, страница 160-я.